Даниил Сергеевич Калинин Роман Валерьевич Злотников 
Куликовская сеча

Князь Федор (Злая Русь 2) – 1

https://author.today/work/3158012024
Аннотация

Куликовская сеча стала итогом борьбы русичей с Ордой. "Великая замятня" дала им шанс – и Дмитрий Донской сумел им воспользоваться.
Но тысячи раненых воев подло перебили литовцы Ягайло... А два года спустя внезапный набег Тохтамыша свёл на нет все плоды победы, добытой столь большой кровью.
Но что, если один из участников сечи обладает послезнанием о подлости Ягайло и набеге Тохтамыша? И он действительно способен предотвратить трагедию – ведь он союзник Донского, цельный Елецкий князь! С сознанием потомка из далёкого будущего... Дело осталось за малым: поставить жизнь на кон – и уцелеть в горниле Куликовской битвы.

Князь Фёдор. Куликовская сеча

Пролог

Часть I. Куликовская битва.

…- РУ-У-УСЬ!!!
— АЛЛА-А-А!!!
На разгон нам осталось не больше тридцати-тридцати пяти метров — ничтожно мало, учитывая, что степняки успели набрать ход и летят к нам навстречу! Всего пяток секунд, чтобы встретить врага копьем, не дав опрокинуть себя первым ударом…
Но выдохшимся жеребцам русичей сил хватит как раз на короткий разбег. И потом, разве на рыцарских ристалищах расстояние под разгон сильно больше⁈
…Перед сшибкой я едва не зажмурил глаза. И только в последний миг понял, что отдаю явное преимущество летящему навстречу «багатуру» (близнецу Челубея по набору брони); так можно и сгинуть! А хитрый враг уже направил сверкнувшее на солнце острие чжиды мне в лицо — заставив вскинуть «павезу» вверх, да склонить голову навстречу…
Удар!!!
Пика степняка врезалась в переднюю луку моего седла — и, прошила ее насквозь, ударив в панцирь на уровне пупка. При этом вогнув одну из пластин чешуи внутрь… Сильнейший толчок рванул седло, едва не скинув меня с коня — а от удара в живот я скривился от боли, тяжело охнув сквозь стиснутые зубы…

Ранее утром того же дня. 

Князь Федор глубоко вдохнул прохладный, влажный от близости двух полноводных рек воздух, зябко передернув плечами. Свежо… Ну, так чай не лето, уже восьмой день осени!
От Непрядвы и Дона на берег потянулся молочно-густой туман, практически целиком закрывший Федору Елецкому обзор. Чуть позже, когда багровый диск солнца поднимется высоко в небо и наберет силу, туман рассеется — и вот тогда начнется сеча…
А пока у воев еще есть несколько часов жизни прежде, чем решится их судьба.
Люди, кому предстоит вступить в сечу и возможно, обрести свой конец, чувствуют жизнь совершенно иначе. В эти мгновения мечтаешь хотя бы еще раз увидеть родных, семьи, еще раз обнять женку да деток… Или прижать к себе любушку, коли венчаться не успели, обняться с родителями.
Но дух мужей укрепляет понимание — покуда они здесь, ордынцы до близких не доберутся… Так что полно татарам собирать дань да пугать народ русский набегами и карательными походами! Ведь иные каратели, вроде поганых Дюденевой рати, столько городов и весей обратили в обугленные пожарища, устланные телами порубленных русичей, что впору было сравнить их с нашествием самого Батыя… А мстительный Мамай, оскорбленный отказом Дмитрия Иоанновича платить дань и разгромом ордынцев на Воже, наверняка перещеголяет Дюденя — обратившего в прах четырнадцать городов русских, да без счета весей и погостов! И татары темника — коли возьмут верх! — не дадут пощады ни малым, ни старым, как и в прежние времена…
А потому сегодня хоть всем костьми лечь — но остановить Орду, не пустить поганых за Непрядву! Вот и стоят мужи твердо по своим полкам, заглушая в сердце жалость к себе и тоску по родным — ради них ведь и стоят…
— Святой Георгий Победоносец, моли Бога о матери моей, отце и невесте, да сбережет их Господь…
Федор Иоаннович невольно оглянулся, услышав вблизи негромкий, но явственный шепот хорошо знакомого, молодого голоса. Это знаменосец Андрей, уткнувший в землю древко стяга с вышитым на нем Георгием Победоносцем, повергающим змея, обратился к образу святого с мольбой о родных… Молод, да больно ловок в сече знаменосец, верток! Порывист и горяч, но в брани головы не теряет — и рука его крепка; заменил Андрей вышедшего на покой отца, старого дружинника, и успел уже себя показать… Сейчас он как и прочие ратники волнуется, ищет утешения в молитве — и ведь не он один! Не иначе как все русичи, собравшиеся на Куликовом поле, возносят к небу горячие, жаркие молитвы — прося Божьей помощи в битве и заступничества Пресвятой Богородицы, моля Ее о победе, о возвращении домой живыми и не увечными! И еще жарче молятся они за своих родных, памятуя, что молитва эта может стать последней…
А ведь одновременно с тем возносятся к небу молитвы их матерей и отцов, жен и детей из Москвы и Коломны, Серпухова и Суздали, Нижнего Новгорода и Владимира, Белоозера и Ярославля, Ростова и Стародуба, Дмитрова и Трубчевска, Переяславля и Костромы, Пскова и Пронска, Брянска — и многих других городов русских, весей и погостов, включая сожженный самим же Федором Елец. Ну так обоз с семьями ратников уже за Непрядву ушел, там родичи воев молятся… Великую силу собрал Дмитрий Иоаннович под чермный, багровый стяг с вытканным золотыми нитями ликом Спасителя! Едва ли не вся Русь собралась в единый кулак на Куликовом поле…
Должны сдюжить, должны остановить татар!
— Пресвятая Богородица, не оставь нас своим заступничеством, укрой нас Своим честным омофором, умоли Господа даровать победу христианскому воинству! Богородице Дево, радуйся…
Сам князь Федор также истово перекрестился, обратившись к Царице Небесной с очередной молитвой. Да и кому как не к Богородице молиться в день ее Рождества⁈ Не случайным кажется теперь столь необычно густой туман, не спешащий рассеяться с восходом солнца — словно Покров Богородицы уже распростерся над русскими воями, Ей молящихся, как предвестник Ее помощи…
Нет да нет, но поглядывает назад князь Елецкий Федор, словно может рассмотреть за густой пеленой тумана противоположный берег Дона — где к великокняжескому обозу присоединился обоз ельчан. Не столь и велика численность жителей его удельного княжества — вдобавок ко всему, большинство их укрылось в разросшихся за последние лет полтораста леса…
Благо, Мамай в поход собрался в конце лета — а не зимой, как хан Батый. Тогда-то пращурам негде было утаиться от поганых, следующих по льду Прони, Оки и Клязьмы! Ведь не подготовив лабазы с запасами еды да временных зимних жилищ, хотя бы землянок с печурками, в зимнем лесу не выжить. А тут… За годы запустения Елецкого княжества некогда вырубленные жителями его леса вновь разрослись. Густой лес встал и на месте старой, сожженной Батыем крепости — хотя, быть может, окончательно град добили в последующие карательные набеги… Так или иначе — но леса под Ельцом много, укрытий хватает, да и урожай почти весь был собран. А татарам, следующим навстречу московской рати, не до того было, чтобы рыскать по окрестностям в поисках невольников да случайных жертв!
Но семьи ратников последовали за немногочисленным елецким воинством в его куцем обозе. И они же ушли вчера последними за Дон — прежде, чем настил переправы разобрали, а соединенные между собой лодки, служащие основой для плавучего моста, перегнали на северный берег реки. Так что… Так что бежать русичам теперь некуда — как бы ни сложился ход сечи. Мужество мужеством и стойкость стойкостью — но коли уж совсем припечет, именно знание, что пути назад нет, предаст мужам силы стоять на месте до конца. И умереть на том же самом месте, прихватив с собой как можно больше татар…
С другой стороны, река за спиной не даст поганым обойти русское воинство — крылья которого, полки правой и левой руки, также упираются в разросшиеся за последние полтораста лет леса. Что поделать — рязанские земли, некогда густо заселенные вдоль рек, чаще прочих подвергались опустошительным карательным походам или татарским набегам. А сама древняя Рязань первой приняла удар Батыя — и после так и не сумела возродиться… Одни валы от крепости остались. Да и тот же Елец, до татар входивший именно в рязанские владения, отстроили всего двадцать лет назад — до того же сам след древнего града был стерт с лица земли!
Вот и некогда заселенные берега Непрядвы у впадения ее в Дон также опустели — а в прошлом распаханные, очищенные от леса поля вновь заросли густой чащей. Пожалуй, пройдет еще лет так двести — и от самого Куликова поля останется лишь крошечный пятачок земли, стиснутый окружившей его дубравой!
Ну а пока… Пока же есть где развернуться, есть, где построить многочисленные конные и пешие полки русичей.
Еще князь Мстислав Удалой, сын Владимира «Красное Солнышко» начал делить свое войско на полки, позволяя крыльям действовать отдельно от центра. Именно с помощью этого нововведения он разбил варягов Ярослава Владимировича, будущего «Мудрого», в сече у Листвена… С тех пор, строя свои рати, русские князя зачастую размещали пешее ополчение городских полков по центру, когда как собственные конные дружины и конные отряды подвластных бояр становились на крыльях войска.
Кроме того, до нашествия Батыя русичами уже было принято выводить вперед передовой полк — пеших лучников, встречающих врага ливнем стрел, а при приближении его отступающих в боевые порядки большого полка… Так, именно стрельцы русичей встречали рыцарей тевтонского ордена на Чудском озере, где немцев вдрызг разбил Александр Ярославич! И к слову, именно Невский в том бою впервые использовал засадный полк…
Откуда-то позади вдруг послышалось:
— Славен град Ярославль! — и тут же на возглас отозвались:
— Славен град Переяславль!
— Коломна!
— Звенигород!
А потом какой-то охальник перебил всех, зычно воскликнув из-за спины:
— Славно сельцо Талеца!!!
Елецкие вои грохнули дружным хохотом над Микулой, решившимся прославить кормящее его сельцо, улыбнулся и сам Федор. Эх, хорошо бы построить там острожек, чтобы перекрыть брод при впадении речки Талецы в Сосну… Да где взять столько ратников, да крестьян, кои прокормили бы воев?
Горько усмехнувшись, князь подумал, что ему итак крупно повезет, коли он сам уцелеет, да сумеет сожженный Елец отстроить. Куда там городить острожки, сколько ратников у него после сечи останется⁈ Еще бы выиграть ее…
Но русичей, собравшихся на Куликовом поле, действительно очень много. Так что Дмитрий Иоаннович пошел даже дальше своего пращура Невского, и разделил воинство на целых шесть полков! Так, впереди встал полк сторожевой — собранный из легких всадников дозорных московских сторож. А ведь они-то в Ельце и размещались, московские сторожи…
Ведь не было у князя Московского владений в южном порубежье Руси. Не было и твердого мира, и тем паче союза с князем Рязани Олегом! А вот Елец… Впервые построенный северянами град, некогда входивший в Черниговское княжество, в годы нашествия Батыя он служил пограничной рязанской крепостью. Но после, возрожденный также северянами, он вновь ненадолго вошел в Черниговское княжество — а по захвату Чернигова Ольгердом стал самым восточным владением Литвы… Впрочем, Елец под литовцами был недолго, князь Федор решил править своим уделом самостоятельно, не оглядываясь ни на Ольгердовичей, ни на Ягайло, ни на Олега Рязанского.
И вот именно в этом качестве князь Федор стал важным союзником Дмитрия Иоанновича. Порубежное княжество, вставшее на пути татар, следующих шляхами из Крыма и Лукоморья, оно идеально подходило для размещения в Ельце московских сторож, ведущих глубокий дозор в степи. Имея в тылу надежную крепость, московские ратники могли укрыться от ворога за ее рубленными городнями стенами, получить ратную помощь, оставить раненых, поменять лошадей… Гонец с важными вестями, прискакавший в Елец, мог тотчас получить или свежего коня и достаточно припасов, чтобы продолжить путь — либо сменялся кем из воев князя Федора. И именно из Ельца в очередной раз ушла в степной поиск московская сторожа под предводительством Василия Тупика, принесшая черную весть: Мамай собрал войско и следует на Русь, и будет он к осени…
Но, с другой стороны, желающему быть независимым удельным князем на границе рязанских земель и литовского княжества, Федору Ивановичу также был выгоден этот союз. Ведь любому, кто попытался бы прибрать его землю, неминуемо грозила брань с набравшей силу Москвой!
Вои московских сторож словно младшие дружинники в старину, вооружены коротким составным луком, верткой саблей да копьем. Последнее перекидывается за правое плечо и держится плечевым ремнем; для верности также придерживается малой петелькой, накинутой на носок правой ноги. По-первости не очень удобно, но ратники вскоре привыкают… Из брони — шлем с бармицей, кольчуга с короткими рукавами, да легкий круглый щит, носимый в походе за спиной, а в бою перекидываемый на левую руку; крепится он на локтевом ремне. Седло свободное, степное, с не очень высокими луками — так всадник может крутиться в нем во все стороны, посылая стрелы во врага… Впрочем, в ближнем бою «младшие дружинники» тоже чего-то стоят: могут ударить в копье, перехватив его обеими руками, по-татарски — а саблями рубятся куда как злее и искуснее простых степняков!
Но не только московские вои и часть елецких порубежников, обученных воевать схожим образом, встали сторожевым полком. Едва ли не большую его часть составляют всадники на легконогих степных кобылах, вооруженные саблей с луком и стрелами, да облаченные лишь в стеганные татарские тягиляи. Из брони — только шлем-мисюрка (и то не у всех), и щиты у воев легкие, плетенные из лозы калканы. Единственная защита большинства всадников татарского и половецкого степного ополчения…
Это на помощь русскому воинству явились казаки.

Глава 1

И словно в ответ на размышления князя, позади его негромко, но едко высказался Алексей — один из двух самых опытных ратников Елецкой дружины, всегда следующий подле Федора Иоанновича:
— Предатели все-таки решились искупить грех Полоскини…
В ответ же угрюмо рявкнул Михаил — второй княжий ближник:
— Чушь не мели! Казаки в первых рядах встали, первыми им и стрелы татарские принимать! Полоскиню вспомнил? Так если бы они были подобно Полоскини, то ратались бы за Мамая!
Решив не вступать в короткую перепалку, Федор все же согласно кивнул, заслышав ответ богатыря Миши, вышедшего и статью, и силой… Казаками князь Елецкий интересовался давно, ибо владения их были недалеко от земли его удельного княжества. Были свои мысли на их счет — ну, а для воплощения их, стоило хорошо узнать «соседей». Вот Федор Иоаннович и узнал все, что поведали ему окрестные жители, следующие из Москвы на Дон священники — да сами «вольные воины».
С их слов выходило, что казаки — это потомки донских бродников. Поселенцев-северян, отрезанных от Руси вторжением половцев, и извечно враждовавших с последними… Бродники сумели выжить без защиты князей, переняв манеру степного боя кипчаков, и спрятав свои городки в глубоких дебрях донских лесов. Имя свое они получили за счет промысла — зная все броды через Дон-батюшку, они зачастую выступали проводниками для купцов… С вторжением же татар нойона Субэдэя в донские степи, они поддержали противника половцев по принципу «враг моего врага — мой друг». И позже невольно оказались втянуты в борьбу с Русью, поддержавшую кипчаков…
Это был не очень сложный выбор — служение татарам или смерть. В конце концов, и сами князья русские в кровавых распрях друг с другом то и дело приглашали половцев, попутно грабивших простых селян-русичей, а после нашествия Батыя — и самих татар.
Главное, что хан Батый пощадил бродников… В поселениях которых нашли приют и беженцы-касоги, чье царство в восточном Лукоморье было уничтожено татарами. Говорят правда, часть отчаянно сражавшихся касогов сумели сохранить свободу и жизнь, укрывшись в горах… Но иные беженцы из некогда захваченной ими Тмутаракани и степей, примыкающих к Сурожскому да бывшему Русскому морю, нашли приют у бродников. Они постепенно растворились среди русичей — но также дали им и свое имя; впрочем, несколько измененное. И вот под этим именем бродники стали «казаками», вольными воинами на службе ордынских ханов.
Собственно, «казак» так и переводится — вольный, свободный…
Мамай, гребущей войско со всех сторон, пытался привлечь в свою рать и донцов. Городки последних давно уже стоят на виду и известны татарам — потому казаки не посмели отказать темнику, повелевающему от имени хана Булака, своего ставленника-чингизида. Однако точкой сбора своей рати казаки назначили верховье Дона, городки Сиротин и Гребни, где и должны были соединиться с темником… Но когда Мамай приблизился к границам Руси, донцов он не нашёл — те двинулись вперёд, вроде как передовым отрядом. Конечно, темник мог что заподозрить и разгневаться, обрушив свою ярость на жителей последних двух городков — но он не мог знать наверняка, что казаки предали его! А сожжение Сиротина и Гребни наверняка бы подтолкнуло донцов на соединение с московской ратью…
Не мог знать беклярбек только одного: казаки все для себя решили, не пожелав выступать татарским тараном против единоверцев и родичей по крови — сгинув под мечами русичей в самом же начале брани! Если уж погибать — так хотя бы за правое дело, со «своими»!
Очевидно, не последнюю роль в их выборе сыграло влияние самого великого князя, воздействующего на донцов через проповедников Сарайской и Подонской епархии. Епископ которой Матвей держит кафедру на Крутицком подворье в Москве, и также благословил Димитрия Иоанновича на брань с татарами… Не иначе как его слова о родстве и общем корне бродников и русичей, о единстве веры — и грехе служению магометанам в брани с христианами, несли казакам священники на проповедях!
Конечно, вряд ли бы одни лишь увещевания клира сподвигли бы казаков на измену Мамаю. Но огромное впечатление произвела на них победа московского войска на Воже — полный разгром Бегича доказал всем, что Димитрий готов, а главное, может громить сильные рати ордынцев, защищая свою землю! Наконец, ходят слухи, что и хан Тохтамыш отправил послов на Дон, призывая казаков выступить именно против Мамая…
Так что донцы ушли вперёд темника. А когда ордынцы благополучно миновали оставшиеся городки, то казаки, ускорясь, уже открыто двинулись на соединение с московским войском! И вскоре путь Елецкой дружины пересекся с донцами, также следующими к слиянию Дона и Непрядвы…
Собственно говоря, казаков прибыло всего несколько сотен — большая же часть ратников схоронилась от Мамая в донских городках и окружающих их плавнях. А как иначе? Если выиграет темник, то он со всей яростью обрушится на Дон — и кто же тогда уведет жен да деток в низовья Волги, где закрепился Тохтамыш⁈ И словно извиняясь за свою малочисленность, казаки привезли в дар Дмитрию Иоанновичу почитаемую ими чудотворной икону Божьей Матери из Сиротина городка… Сам же Федор Елецких отметил, что большинство казаков, особенно из числа молодых воев, рады своему участию в грядущей битве на стороне русичей. И что считают они их общее выступление против ордынцев делом правым и Богоугодным!
Значит, все же гложет их память невольного предательства Полоскини на Калке. Памятуют и сами казаки о родстве с русичами и своих истоках…
Вместе с донцами в сторожевом полку наберется примерно с тысячу умелых конных лучников. Хорошее подспорье, ничего не скажешь! Да только не удержать казачкам и ратникам московских да елецких сторож натиск многотысячного ополчения степняков; примут на себя первый удар — а после откатятся на крылья…
Кто уцелеет.
За всадниками сторожевого полка замерли пешие вои полка передового — лучники и немногочисленные вои с самострелами. Также городские ополченцы; у кого-то сильные составные луки, не уступающие татарским, у большинства же простые охотничьи однодревки. Впрочем, хоть у поганых луки сильнее, стрелковые «хороводы» они все одно крутят с сорока-семидесяти шагов! А на таком расстоянии для бездоспешных всадников и их ничем не прикрытых коней опасны и охотничьи срезни простых воев… Но если Невский выставил на Чудском озере относительно небольшой отряд лучников, позже отступивших с началом рыцарского разгона, то Дмитрий Иоаннович рисковать жизнями своих стрельцов не стал. Вдруг степняки решатся с ходу врубиться в их ряды — а последним просто не хватит выучки и согласованности укрыться за щитами воев большого полка⁈
А потому великий князь прикрыл их четырьмя рядами ратников с копьями или массивными рогатинами. Те служат и охотничьим оружием, коли добывать медведя — со своим-то толстым коротким древком и широким, длинным наконечником… Некоторые же вои и вовсе встали в строй с обструганными кольями, для верности обожженными на кострах. Но не имеющим брони татарским лошадям, коли поганые рискнут прорываться, хватит и этого нехитрого оружия… Впрочем, первый ряд ратников состоит из воев именно с рогатинами. И уперев свои короткие, прочные копья заостренным втоком в землю, да нацелив широкие наконечники на уровень груди вражеских коней, они подобно ромейским менавлитам примут удар ордынских всадников — и погасят его!
Главное же, что плотно вставшие за спинами копейщиков стрельцы могут поражать врага едиными, кучными залпами, накрывая значительные площади разом — и тем самым выигрывая перестрелку у бьющих вразнобой конных лучников. А копейщики защитят стрельцов от прорыва татар и ближнего боя…
Таким вот своеобразным щитом служит ратникам большого полка полк передовой. Свыше тысячи пешцев со щитами (как ростовыми червленными, так и круглыми или треугольной формы), поставленные плотно, плечом к плечу. И подобно ежу ощетинившиеся кольями, копьями и рогатинами… Да две тысячи стрельцов — из которых наберется всего пара сотен воев с дальнобойными самострелами.
Большой же полк… Это целых семь тысяч воев городского ополчения со всей земли Русской! Вооружены вои как топорами и засапожными ножами, или кистенями, так и ослопами — простыми деревянными палицами с окованным железом или утыканным гвоздями навершием. Из брони — хорошо, если стеганка на рубаху, хотя изредка попадаются и вои в кольчугах да шеломах. Но у значительной части ополченцев нет даже щитов…
Дмитрий Иоаннович и рад бы оставить эту рать дома — и оставил бы, коли не вести о том, что сам Мамай ведет не только конницу, но и пехоту. Пехоту, нанятую на деньги торговцев-фрязей среди горцев-черкесов, и всякий пеший сброд из городов фряжских в Крыму и Лукоморье. Среди которых, правда, значатся и опытные вои с самострелами… Кроме того, ведь и предки так воевали, ставя в середине именно пешцев: те за счет своей многочисленности гасят самый тяжелый удар врага по центру, в то время как полки обеих «рук», собранные из опытных конных дружинников, наносят встречные удары на крыльях!
Нет, не зря великий князь ждал пешие полки — без них не сдюжить с многотысячной ордой Мамая…
— Жаль все же, что великий князь повел рать через Дон. Встретили бы Мамая на том берегу, как мурзу Бегича на реке Воже! Всех бы и положили в землю аль в воду…
Вновь заговорил Алексей, с тоской обернувшись за спину, обратив свой взор в сторону обеих рек, сливающихся позади русского войска. На этот раз Михаил промолчал, безмолвно согласившись с побратимом; действительно, два года тому назад на Воже русские ратники похоронили множество татарских батыров! Ведь не просто так Мамай ныне залез в долги к фрязям, да искал наемников среди черкесов и буртасов — множество его верных нукеров вместе с удалым мурзой порубили русские дружинники… Но на Вожу Дмитрий Иоаннович привел лишь опытные конные рати Москвы и Серпухова, к коим присоединился с дружиной Даниил Пронский, сегодня также явившийся на Куликово поле. Тогда великий князь перекрыл броды через реку, ожидая встретить на них вдвое большее ордынское войско — если у Дмитрия собралось пять тысяч воев, то мурза Бегич привел десять тысяч татар — целую «тьму», тумен. Но пробиться сквозь броды мурза не сумел, замер в нерешительности — и вот тогда русское войско отступило от реки в притворном бегстве… Татары рискнули начать переправу — но когда чуть более пяти тысяч их оказалось на северном берегу, русичи обратились на поганых, и протаранили его сразу с трех сторон, тремя конными полками! Столь тяжелого удара татарские всадники, прижатые к реке, не пережили, были смяты и обращены в бегство, давя друг друга на бродах, да во множестве потонув… Славная был бой, славная была победа!
Правда, Мамай-то как раз и явился за нее мстить…
— Останься мы на том берегу, и аккурат во время боя с татарвой на переправе получили бы удар в спину от Ягайло! Ты прежде думай, что говоришь, Алешка! А не говори, что думаешь…
Сам князь одернул своего ближника — и правильно одернул. Никак не встретить на северном берегу Дона втрое большую, чем у Бегича, орду Мамая, приведшего с собой три тумена. Ведь на соединение с темником следует литовский князь Ягайло, подлый враг Дмитрия Иоанновича — и заходит он с семитысячной ратью в тыл московского войска! Потому великий князь и перешел Дон, защитившись рекой от удара в спину…
Нет, полки своей тяжелой конницы, с учетом пришедших на помощь дружин Дмитрия и Андрея Ольгердовичей а также воеводы Боброк Волынского — те, помимо псковичей, привели воев родовой северской земли — великий князь распределил с великой мудростью. Трехтысячный полк правой руки вместе с ростовцами, псковскими воями и частью северян (включая, по старой памяти, и елецких ратников), принял под свое начало опытный воевода Андрей Ольгердович. Младший же брат его Дмитрий всего с пятью сотнями дружинников из Трубчевска и Стародуба встал за большим полком — так его отряд сможет прийти на помощь любому «крылу» русского войска… Собственно, тысяча воев московской, великокняжеской дружины усилили ряды большого полка, бодря простых пешцев — ведь князь с ними! И еще две тысячи воев встали в полку левой руки — ратники Суздали, Владимира, Брянска.
Но князь не просто так усилил полк правой руки, намеренно ослабив «левую руку». Дмитрий Иоаннович загодя продумал действия Мамая, осознавая, что последний, вынужденный атаковать в лоб, все же попытается использовать численное превосходство, и нанести наибольшей силы удар на одном из крыльев — а не по центру московской рати. И наиболее разумен сильный натиск именно на полк левой руки — потому как он прикрывает путь к переправе через Дон… Ныне разобранной — да только откуда темнику о том знать⁈ А так опрокинуть левое крыло русичей, отрезать им путь к отступлению, и поголовно истребить, прижав к реке… Сам великий князь поступил бы именно так — и потому за рощей на левом крыле он разместил четыре тысячи отборных ярославских, северских, серпуховских, белоозерских, ростовских и прочих ратников, лучших из лучших тяжелых всадников Руси! Таким образом скрыв их от глаз татар… Засадный полк Дмитрий доверил брату, Владимиру Андреевичу, и многоопытному воеводе Боброк Волынскому, уже водившему русскую рать воевать волжских булгар и разбившему войско ордынского ставленника…
Удар из засады должен получится знатным — ну, а коли Мамай навалится на правое крыло, так Дмитрий Ольгердович придет на помощь брату; кроме того, полк Андрея Ольгердовича изначально сильнее. Нет, верные литовские князья сдюжат!
Должны сдюжить…
…Да, немало пришлось выжидать елецким ратникам в конном строю — только ближе к полудню начавшее основательно, едва ли не по-летнему припекать солнце рассеяло густой туман! Все это время лишь звуки перекликающихся между собой рогов русских князей, раздающихся то в центре, то на крыльях, или же впереди войска, разносились над полем… И вои, уставшие от непомерно долгого, выматывающего душу ожидания, в своих разговорах уже торопились схлестнуться с татарами — чтобы поскорее уж все кончилось!
Но только когда, наконец, показалась татарская тьма, действительно темным людским морем растекающаяся по полю, разговоры эти стихли… Даже у Федора Елецкого от многочисленности явившегося на поле боя врага перехватило дух! Кажется, здесь собралась вся западная половина Золотой Орды, подчиняющаяся Мамаю — все нукеры Донских и Днепровских кочевий, да Волжских степей с левого берега древнего Итиля… Впрок пошли и деньги фрязей, переданные в долг Мамаю — кажется, число татарских пешцев, вставших по центру вражьей рати, не уступает силам большого и передового полков!
Эх, Мамай, сражался бы ты с Тохтамышем, мерился бы с ним силами в низовьях Волги… Но нет — поражение ордынцев на Воже несмываемым позором легло на темника и его ставленника Магомет-Султана. И после сей памятной сечи многие его союзники и подданные обратили свои взоры в сторону настоящего хана-чингизида… В сторону Тохтамыша. Еще одна причина двинуться на север — ведь Мамай не может быть уверен в преданности своих мурз. Однако, в отличие от донских бродников, вряд ли еще кто-то решится поддержать русичей… Но вот в брани с Тохтамышем, на сторону последнего сразу переметнется половина беков и мурз!
Нет, Мамаю нужно отомстить русичам — и сделать это убедительно. Тогда зароптавшие было подданные умолкнут, вновь поверив в темника — а богатая добыча, взятая на Руси, купит верность большинства нукеров! Да к тому же сторицей закроет долг перед фрязями, не просто так давших золото Мамаю. Рассчитывают купцы заморские на солидный придаток, еще как рассчитывают…
А заодно и перехватить торговлю на Руси, особенно мехами, подчинив себе русское купечество и разорив его, как некогда ромеев!
Наконец, разбив Дмитрия Иоанновича, темник лишит Тохтамыша естественного северного союзника — ну и потом, Ягайло обещал помочь с великим князем! Действительно выступив на Москву… И это также весомый довод в пользу похода именно на русичей — ведь с учетом литовского войска и рязанцев, Мамай получит уже двукратное превосходство над Дмитрием, что не может не обеспечить ему победы…
Но великий князь решил действовать на опережение, и дать бой темнику, покуда соотношение сил лишь три к двум в пользу татар. Перейдя Дон, Дмитрий Иоаннович обезопасил свою рать от возможного удара литовцев с тыла (хотя Ягайло итак не успевает на поле боя), а союзник татар Олег Рязанский…
— Княже, а что дозорные говорят про рязанцев? Нет ли их в рати поганых?
Федор Елецкий отрицательно мотнул головой в ответ на вдруг раздавшийся вопрос Никиты, созвучный его собственным думам:
— Он друг Мамаю не больше, чем Москве — хотя, наверное, ненавидит татар куда как сильнее. Просто у Олега не было выбора: Мамай шел через его земли, а Дмитрий никак не успевал собрать войско и вступить в пределы Рязани — перехватив татар, к примеру, на берегу Быстрой Сосны, еще у Ельца… Ведь на разгром у Вожи Мамай успел ответить набегом — и тогда-то под его удар попала именно Рязань! И чтобы его земля вновь не была разорена татарами, Олег Иоаннович и принял все условия Мамая…
Уже оборвав свою речь, удельный князь Ельца вдруг вспомнил, что пятнадцать лет назад именно Олег Рязанский первым жестоко разгромил татар, уничтожив целый тумен мятежного бека Тагая у Шишевского леса… Причем выступил он в союзе с князем Пронска Владимиром — и князем Козельска Титом, дедом Федора Елецкого!
Однако же вся хитрость в том, что бек был мятежным, очередному ордынскому хану не подчинялся — а потому и мести за него опасаться не стоило. Вроде как даже наоборот, рязанцы услугу хану оказали! Спустя пять лет Олег Иоаннович собрал помощь для осажденной литовцами Ольгерда Москвы, и послал ее под началом все того же пронского князя Владимира…
Но уже через год Олег и Дмитрий сошлись в брани за спорные земли; в сече при Скорнищеве воевода Боброк разбил рязанцев, а самого Олега москвичи изгнали из стольного града. Хотя чуть позже он вернул себе княжество… В свою очередь, три года назад рязанскую землю погромил «царевич» Арапша, уничтоживший русское войско на реке Пьяне. В той битве пал и Иван Дмитриевич, сын великого князя — а татары прошлись огнем и мечом по нижегородским землям, и уж только после погромили вотчину князя Олега… Неспроста на следующий год, когда Мамай отправил на Русь карателей мурзы Бегича, московская рать встретила поганых не на порубежной Оке, а именно на рязанской земле — не иначе, боль общих потерь сблизила князей.
Но за разгром на Воже Мамай сперва отомстил именно рязанцам…
У Олега просто не было выбора в этот раз — но его дружины ныне нет и в орде Мамая. Более того, если верить последним сведениям дозорных сторож, Олег двинул свое войско навстречу литовцам Ягайло, перекрыв ему кружную дорогу — и не дав соединится с Мамаем. А сам литовский князь, настороженный странным поведением рязанцев, якобы «союзников», решил не спешить на встречу с темником — дав ему возможность в одиночку скрестить клинки с великим князем!
Кстати, и Дмитрий Иоаннович провел свою рать вдоль западных рубежей рязанского княжества — и несмотря на «предательство» Олега, строго наказал его подданных не трогать. Ох неспроста это, неспроста…
Да, хорошо, что среди орды Мамая нет ни рязанской дружины, ни литовской рати — но все одно она в полтора раза больше объединенного войска русичей! И заполонив всю южную половину Куликова поля, татары наконец-то двинулись вперед, заставляя невольно робеть русских ратников пред своей многочисленностью…
Тревожно забилось сердце и у Федора Елецкого при виде передовых татарских отрядов, двинувшихся на сближение со сторожевым полком; на мгновение закрыв глаза, он поднял голову, подставив лицо теплым, но уже не жгучим лучам осеннего солнца, надеясь тотчас побороть нахлынувший было страх…
Как вдруг перед внутренним взором его словно молния сверкнула — а в ушах странным отзвуком прозвучало:
— Синхронизация!!!

Глава 2

Я широко открыл глаза, подставив лицо солнцу — и только секунду спустя догадался закрыть их, зажмурившись, но все же поймав болезненный солнечный блик.
Ну и все равно! Ведь сегодня я исполнил свою мечту! Я, Федор Иванович Елецкий  — полный тезка и потомок удельного князя, давшего начало княжескому роду без княжества!
Ну, это если верить рассказам чуть-чуть не дожившей до моего двенадцатого дня рождения бабушки…
От осознания происходящего меня захлестнул восторг, а в груди все словно в узел скрутилось от нахлынувших чувств — я сделал это, я прошел отбор с конкурсом в сто человек на одно место, я прошел через синхронизацию!
И теперь я на Куликовом поле — 1380 год, 8 сентября!!!
Исполнилась детская мечта-фантазия ребёнка, долго не имевшего друзей, и вынужденного лишь читать — да мечтать… Но также пройдена первая ступень на пути к цели молодого мужчины, получившего шанс полностью изменить свою жизнь!
С мальчишеским восторгом я осмотрелся по сторонам, наслаждаясь открывшимся видом на поле будущей битвы — и на мгновение остановил свой взгляд на лике Христа, вытканном на великокняжеском стяге. Не сказать, что я вырос особенно верующим и набожным, хоть какая-то вера  и жила в глубине моей души. Но в этот самый миг мне показалось уместным хотя бы с благодарностью кивнуть Ему …
Все-таки тот факт, что я прошел отбор и попал в набирающую оборот и популярность кузницу кадров, едва окончив захудалый — можно сказать даже, третьесортный институт… Это само по себе уже сродни чуду! А учитывая, что в отличие от большинства изыскателей за моей спиной не стояло никакой влиятельной родни и связей — в общем-то вообще никакой  родни и никаких связей… Впору искать что-то мистическое в превосходящем, впору! Типа какого-то предназначения… Ну или высшей воли.
Его  воли, если уж говорить прямо.
Ладно, эмоции эмоциями. Но, чтобы пройти курс «развития личности» и оказаться в списках кандидатов на стажировку у лучших руководителей по всей империи (с дальним прицелом занять их место!), я должен пройти весь «курс» до конца — и реализовать предложенный мной проект. Альтернатива — место школьного учителя истории, «вечный» кредит на вторичную однушку (ага, попробуй, дождись очереди на детдомовское жилье!), и маршрутка вместо авто. И кто за такого пойдет? Вопрос риторический…
Стоит ли говорить, что я зубами рвал только за то, чтобы получить шанс попасть в имперскую программу⁈
Но вот я попал — и кажется, что весь путь, пройденный мной ранее, это всего лишь первая ступень настоящего  пути. Даже так, малая ступенька… Да, при разработке проекта меня несколько смущал тот факт, что мой далекий-далекий пращур в реальной истории сложил голову в бою — ну, или в плену у Тамерлана, тут версии разняться… Зато пал он не на Куликовом поле — что вселяет уверенность в счастливый конец текущего дня!
Хотя…
Я с легким таким холодком обратил внимание — собственно говоря, только сейчас обратил! — на ременную петлю, переброшенную через правое плечо. Ременную петлю, зафиксированную на древке пики, висящей на правом плече — довольно-таки длинном древке, не менее трех с половиной метров… Ну а пики, потому как наконечник ее не очень длинный, узкий и граненый. Идеально подходит, чтобы прошить на скаку вражескую броню… Внизу, у «пятки» древка, вторая, узкая такая петелька — она накинута на носок сапога, вставленного в стремя. И тут же я концентрирую внимание и на чрезмерно длинных шпорах, и поножах, закрывающих голень с обеих сторон, словно железный цилиндр. Последние состоят из двух половин, соединенных между собой кожаными ремешками…
Ничего не обычного для тяжеловооруженного русского всадника четырнадцатого века в период наивысшего «утяжеления» княжеских дружин? Как бы да… Но копье вот прям выбивает из колеи.
Ну, чтобы было понятно — таранный копейный удар хоть русских дружин, хоть рыцарских «конруа», хоть более поздних «крылатых» гусарских хоругвей наносился первым, максимум вторым рядом всадников. Почему? Ну а кого и как, спрашивается, будут таранить воины всех следующих позади рядов, если построение всадников достаточно плотное? Правильно, спины товарищей, ускакавших вперед… При этом копья в большинстве случаев ломаются при таране — польские гусары даже придумали делать их полыми наполовину и менять именно полую часть; этакая пика-конструктор.
Так вот, если при встречной сшибке конных копейщиков враг и прорывался сквозь первые два ряда, то практически наверняка уже без копья — и тут-то в ход идет оружие ближнего боя…
Для того, чтобы таранный удар был максимально плотным и сильным, тяжелые всадники использовали различные тактические построения — например, тевтонскую «свинью», то есть клин. В этом случае «катеты» чрезвычайно вытянутого в длину рыцарского треугольника (с крайне острым углом в его вершине), могли насчитывать куда как больше кавалеристов-копейщиков — чем если бы развернуть их во всю ширину фронта атака. То есть «гипотенузу»… Ну, а всадники в норманнских «конруа» или шляхетских гусарских ротах наоборот, растягивали фронт атаки — при этом у тех же гусар глубина построения хоругви достигала всего трех шеренг. Но копейщики первого ряда скакали плотно, стремя к стремени! И переживших куширование, то есть таран, да еще и прорвавшихся сквозь первый ряд рыцарей или крылатых гусар было ой как немного… Потом копья, конечно, ломались — и тут уже начинался ближний бой. В ходе которого всадники так или иначе теряли набранный разгон…
К чему я это все⁈ Да к тому, что имея копье, я нахожусь всего лишь во втором ряду всадников полка правой руки! Во втором из четырех — полк растянут в максимально длинную линию тесно стоящих всадников, стремя к стремени — человек двести пятьдесят, не меньше… Но строй совсем не глубок. Правда, метрах в ста позади нас держится еще один тысячный отряд конных, а за ним вроде еще один. Но по ходу эти дружинники вступят в бой, только если нас выбьют…
Впрочем, буду надеяться на своевременную ротацию!
А в общем и целом — да, синхронизация не прошла без последствий. Так, вначале я заострил внимание на копье у себя за спиной, а уже только после осознал, что меня и врага разделяет всего ОДИН дружинник, стоящий впереди… Ну и несколько сотен шагов — но это лишь до поры, до времени.
Что же… Довольно пугающее открытие, если честно. Просто да, я наверняка знаю, что предок мой точно пережил Куликовскую битву. Но ведь я-то не мой предок! Да, после «синхронизации» все его знания, умения, воинский опыт должны были мне передаться… И раз копье за плечом мне никоим образом не мешает, а тяжесть шлема и брони ощущается как нечто родное и давно привычное — то все сработало как надо.
Это с одной стороны…
Но с другой, инстинкты и рефлексы воина могли и не синхронизироваться с моим сознанием. А это значит, что по ходу боя я могу сделать что-то совершенно не то — испугавшись, или же наоборот, излишне увлекшись схваткой.
И что тогда⁈
Да что-что… Остается только сцепить зубы — да волевым усилием отогнать внезапно нахлынувшую панику. Будем посмотреть по ходу боя — в любом случае, что-то изменить сейчас я просто не могу. Вот даже отъехать назад и занять место где-то в четвертом ряду всадников не смогу, потому как не поймут такого хода от КНЯЗЯ Федора Елецкого его верные дружинники. А коли не поймут, то потеряю я всякий авторитет среди верных воинов Федора … А ведь он мне будет ой как нужен, этот авторитет — и уважение, и даже любовь к вождю со стороны простых воинов!
Все для воплощения будущих целей…
Чуть успокоившись, я решил рассмотреть себя, особенно интересуясь броней и прочей защитой. Ну что же… Все весьма так неплохо; шлем, правда рассмотреть я не смог — он же на голове. Но судя по внушительному весу и отсутствию защиты лица в виде маски-полумаски и даже простого наносника, а также весьма глубокой посадки на голове… Да, это шатровидный бацинет с кольчужной бармицей, закрывающей шею по бокам и сзади, прямоугольным лицевым вырезом — и толщиной броневого листа миллиметра так полтора, а то и больше! Шатровидный — потому как русские мастера постарались придать ему привычный внешний вид шелома дружинников. Хороший шлем, способный остановить рубящий удар сабли. И, пожалуй, даже спасти от булавы — ну, это с учетом амортизирующего подшлемника.
Но… Но лицо ничем не прикрыто, в отличие от большинства рыцарских бацинетов с разными типами забрал. Конечно, во время рубки те же самые рыцари забрала поднимали — но вот при сшибке конных копейщиков защита лица мне бы ой как не навредила бы!
Ладно, пустое — что есть, то есть. Вон, «попал» бы в кого из ополченцев большого полка, у кого из брони только нательная рубаха — тогда бы иначе запел! А так… Так все-таки князь, и защита у меня надежная, даже первоклассная. И это, кстати, с учетом того, что конец четырнадцатого века является эпохой максимально прочных доспехов у русских воинов.
Так, например, корпус мой защищен настоящим бронежилетом шестого класса защиты! Ну, а если серьезно — единственным в мире русским аналогом клепано-пришивной чешуи. Весь «броник» состоит из прямоугольных стальных пластин примерно шесть на четыре сантиметра — при этом достаточно прочных, чтобы выдержать копейный удар врага. Хотя это и не точно… «Чешуя» пришивается к кожаной основе верхней частью пластинок — и приклепывается к ней же по центру прямоугольника. Таким образом, «чешую» невозможно раздвинуть и пронзить всадника копейным ударом снизу-вверх… В отличие от византийской пехотной «лорики». Н-да, и при этом верхний ряд пластинок прикрывает шнуровку нижнего, немного наслаиваясь друг на друга — придавая таким образом, дополнительную прочность панцирю…
Кстати, у местных этот вид доспехов называется «дощатой броней» — по аналогии с предшественником из тринадцатого века. Только вот полтора столетия назад русские дружинники встречали монгольских воинов в ламеллярной броне, имеющей один конкретный минус — переизбыток ничем не защищенной шнуровки, что рано или поздно перетиралась, или разрубалась в бою.
И в сече ламелляр мог буквально посыпаться!
«Современный» же вид дощатой брони русичей таких минусов не имеет. Кроме того, в отличие от прошлых ламелляров, мой панцирь дополнен не только броневым «подолом» примерно до середины бедра, но также и наплечниками, и защитой рук до локтя. А предплечья защищены уже наручами — и е-мае, даже латными перчатками!
Ну, судя по всему, мне досталось о-о-очень тренированное тело! Нет, я и в своем настоящем не слабак, спортивное «самбо» в младших классах, пока родители… Короче, после ухода бабушки, в детдоме я невольно забросил тренировки. Но уже в институте всерьез увлекся боевым «самбо» — да и после переезда старался поддерживать форму: кроссы, турники и брусья летом, бассейн и лыжи зимой.
Однако же… Однако же князь Федор — этой прям какой-то культурист! Ну, правда, я не могу даже примерно посчитать вес брони, что мой предок без особого труда таскает на себе! Только примерно — килограмм тридцать, а то и тридцать-пять, вот никак не меньше…
Конь. В голове само собой всплыло этакое «стандартное» имя коня — Бурушка… Ну или Буран, если торжественно-грозно! Интересно, а Македонский имя своего Буцефала как-то сокращал? Вот опять глупые мысли лезут в голову… Так, ну что у нас? Молодой вороной жеребец (не мерин!), мощный, мускулистый — иначе ведь и не разогнаться со всадником общим весом килограммов в сто двадцать! И это без учета собственной лошадиной брони… А именно стального наголовья — и нагрудника также из «дощатого» панциря.
Наш же общий вес с Бураном уходит килограмм так за шестьсот…
Седло с высокими луками, европейского типа — для таранного удара самое то. Собственно, для этого же нужны столь длинные шпоры — вытянув вперед ноги, на предельную длину стремян (дополнительная точка опоры при кушировании), только такими шпорами до коня и дотянешься…
В общем, никакой былой универсальности русского дружинника, способного крутиться в седле во все стороны, стреляя из лука или метая сулицы; только таран копьем и последующий ближний бой… Оружие для ближнего боя весьма, кстати, разнообразное. Притороченный к седлу шестопер с шестью (вот неожиданность) наточенными лопастями — и к слову, огреть противника этой булавой я мог бы и без навыков предка!
Также у седла нашелся и кавалерийский чекан с узким лезвием — благодаря чему этот маленький с виду топорик концентрирует в точке удара огромную ударную мощь. И что особенно для меня ценно — из обуха торчит длинный такой, граненый шип-клевец. Им можно пробить латы любой прочности… И вновь каких-то особенных навыков фехтования от меня не требуется, прям вот сказка какая-то!
На поясе лишь меч и кинжал — естественно, уже капетинг, то есть романский меч, судя по форме его рукояти. Кстати, это вполне может быть и поздняя версия, так называемый «готический» клинок с сильным сужением к острию… Но пурпурный, «червленый» княжеский плащ скрывает от меня нижнюю часть ножен, так что не разберешься.
Ну и щит, ясное дело. Внешне он очень напоминает мне генуэзскую «павезу» своей трапециевидной формой с сужением к низу, да с таким же продольным желобом по центру. Но, конечно, он не столь больших размеров, чтобы за ним мог укрыться генуэзский арбалетчик! Вес — да килограмма три, не меньше… Интересно, его скопировали с западных образцов, или же сама «павеза» имеет русские корни⁈ Ведь первые колесцовые шпоры или арбалетные натяжные крюки, судя по раскопкам, появились именно на Руси…
Вот, пожалуй, и весь мой княжеский «инвентарь». На самом деле, весьма неплохо, весьма! Разве что открытое лицо немного напрягает…
Вновь оглянувшись по сторонам, я чуть напряг память предка, старательно вылавливая из нее имена окружающих меня всадников. Невысокий, грузный Никита, заросший черной, как смоль бородой. Рослый богатырь Михаил, чей взгляд пронзительно-синих глаз поразил не одно девичье сердце… Верткий, жилистый Алексей, в отличие от большинства воев орудующий саблей — да как ловко! Кстати, последние двое ратников на рассвете побратались, обменявшись нательными крестами и пообещав друг другу, что если уцелеет хотя бы один из них, то он и позаботится о семьях обоих воев…
Так, ну с памятью порядок — имена напряженно молчащих елецких дружинников, прекративших все разговоры с приближением ворога, всплывают в голове сами собой.
Но вот, кстати, по поводу этого самого ворога: если легкие степняцкие всадники сблизятся с нашим флангом и начнут расстреливать замерший на месте полк, как мы будем реагировать⁈ Бросимся в галоп, силясь догнать конных стрелков, пытающихся поразить нас в незащищенные лица? Какая-то сомнительная перспектива, если честно… Особенно учитывая, как быстро выдохнуться наши кони, несущие по сто с лишним килограмм лишнего веса! И что татары сближаются с противником на тридцать-пятьдесят метров, стараясь бить из луков именно прицельно — а не работать по площадям, словно пешие стрельцы.
И да, в первой линии татар Мамая следуют вперед именно конные лучники степного ополчения! Следуют и по центру, и на флангах, в бою действующих самостоятельно. Ладно, голову-то от стрел я прикрою «павезой»… Но вот интересно, есть у «поганых» стрелы с бронебойными наконечниками, а⁈ Вроде бы у нукеров Батыя их не было, одни срезни — однако же ордынцы не могли не перенять хоть что-то из боевых традиций соседей-русичей!
Или же могли⁈
Ох, скоро узнаю… На себе же и узнаю!
Между тем, темная масса татарских всадников неспешным шагом сблизилась с русским войском шагов так на двести — и неожиданно замерла. От нарастающего напряжения и волнения я немного подзабыл историю Куликовской битвы — и не сразу заметил, как по центру вперед вырвался ордынский всадник, действительно впечатляющий своим ростом и статью! Конь — отнюдь не низкорослый степной, а мощный, крупный скакун! Кажется, также вороной — но он практически полностью закрыт бронированной попоной, внешне напоминающий ромейский клибанион. Плюс все тоже стальное ноголовье, защищающее голову коня…
В свою очередь корпус всадника прикрыт «монгольской бригантиной» — комбинированной ламеллярной (то есть собранной из множества небольших пластинок) броней, клепанной к тканной основе. Вот только в отличие от моего панциря, ткань на броне вражеского всадника выступает внешним слоем… И да, судя по современным мне экспериментам, броня русичей в четырнадцатом веке прочнее татарских «хатангу дегелей» на пробитие!
«Бригантину» татарина (куяк по-русски) дополняют «подол» и наплечники из нескольких длинных, широких пластин — а вот это уже броня ламинарная… Стальные наручи и поножи, круглый щит — не разобрать, плетенный ли это калкан или что-то другое, но в центре явно блестит железный умбон. Также полусферический шлем-шишак с кольчужной сеткой, закрывающей и лицо, и шею — на Руси он известен как прилбица… Впрочем, от удара копьем в лицо кольчуга не спасет! Кстати, по поводу копья: ордынский всадник держит в руке длиннющую «чжиду» с граненым же наконечником — и обязательным стальным крюком. Этим крюком еще монголы Чингисхана стаскивали из седел вражеских всадников…
Ну, если хотя бы пятая часть воинов Мамая — именно такие вот бронированные багатуры, то вполне объяснимо, почему русские дружинники «потяжелели» к четырнадцатому веку, взяв за основу рыцарскую тактику боя. Иначе с такими ворогами просто не совладать…
Между тем, выехавший вперед всадник повел коня легкой рысью вдоль строя воев сторожевого полка — и громогласно проревел на ломанном русском:
— Я Чэлубэй-багатур, псы урусские! Я лучший нукэр хана Булака!!! Пусть выйдет ваш поэдинщик — и я пущу эму кровь на ваших глазах, тр-р-русы!!!

Глава 3

— Тр-р-русы!!! Я насажу ваших детей на копьэ! А ваших баб впрягу в свою повозку!!! Ну, кто выйдэт против мэня, кто хочет умэрэть от рук Челубэй-багатура⁈
По рядам русских воинов прокатился угрюмый, злой рокот — а я, понимающе хмыкнув, со злобой сплюнул. Вот ведь выродок! Он же провоцирует всадников исключительно сторожевого полка — то есть фатально уступающих ему в уровне бронирования и мощи коней. Там — младшая стрелковая дружина, здесь — полноценный восточный катафракт, по уровню бронирования своего едва ли не превосходящий европейских рыцарей четырнадцатого века! Или, по крайней мере, точно им не уступающий… Но провоцирует так, что вот-вот, кто-то из легких всадников точно выскочит на неравный поединок — и конечно проиграет, на радость татарам, да пополнив копилку «скальпов» Челубея…
Памятуя о том, как дальше будут развиваться события, я вдруг почувствовал острое желание выехать вперед — и принять вызов «багатура». Проверим современные опыты и убедимся в лучшем качестве русской клепано-пришивной чешуи над татарским хатангу дегелем⁈ По крайней мере, навскидку силы равны — а если я выиграю, то заполучу славу лучшего поединщика среди русичей! Эта слава ведь дорогого стоит…
Ну а, кроме того, спасу жизнь монаха Пересвета — хотя бы на данном отрезке битвы.
Решившись, я послал коня вперед, заставив потесниться стоящего впереди меня чернявого Никиту; за мной тотчас последовали Алексей и Михаил — но повелительным жестом руки я остановил их, не дав и слово молвить против.
Я же князь!
Впрочем, стоило мне только оказаться в первом ряду всадников, как тут же накатило и жесткое такое волнение. Ну, словно зимой, на Крещение — когда сердце вдруг начинает отчаянно колотиться в груди прежде, чем войдешь в ледяную купель… Тут нужно побороть себя, проявить немножко мужества, чтобы сделать первый шаг вперед — и промедлив мгновение, я все же слегка пришпорил Бурана: была не была!!!
Но в следующий же миг на смену захлестнувшим меня восторгу и волнению пришло горькое разочарование: из рядов воев сторожевого полка вперед успел выехать всадник в монашеской куколе… Н-да, эту историю явно не переписать, увы!
И к слову, вернувшись в строй, я заметил, что практически синхронно со мной в первую линию всадников полка правой руки становятся многие другие ратники…
Выходит, не один я такой смелый — а Челубей и впрям осознанно вызывал поединщика среди легких всадников московских и елецкой (моей!) сторож!
Встав в первом ряду (чтобы лучше все видеть), я сосредоточил все внимание на поединщиках. Пересвет — также высокий, рослый муж на крепком гнедом жеребце, пока никуда не торопится. Торжественно перекрестившись, он обратился к русским воинам — и, несмотря на то, что Александр не кричал, подобно Челубею, до меня все же долетел отзвук сильного, низкого голоса монаха (расстояние-то до нас не сильно большое — учитывая, что мы с ельчанами встали на стыке полков):
— Мир вам, братья мои. Крепко сражайтесь с погаными за веру Христову и за все православное христианство, за детей ваших, жен и стариков. Ничего не бойтесь — не в силе Бог, а в правде! И простите мя, грешнаго, коли причинил какую обиду…
— Бог простит!!!
— Бог простит…
Одними губами я повторил слова древней формулы прощения, невольно проникнувшись моментом… Надо отдать Пересвету должное — на коне он сидит как влитой, умело придерживая копья правой рукой. А его монашеское одеяние накинуто на точно такой же, как у меня, панцирь из «дощатой брони»!
Хм, так получается, Пересвет выехал на поединок не совсем уж беззащитным — вполне себе тяжелый всадник, в прошлом известный воин старшей дружины, «боярин». Правда, без щита… Быть может, присутствие Александра в рядах сторожевого полка как раз и обусловлено вероятностью «церемониального» поединка, этакого хольмганга на глазах у обеих армий⁈
Хотя хольмганг — это устаревшее понятие эпохи викингов; сейчас существует так называемый судебный поединок, причем вызов на него звучит как вызов на «Божий суд»! И ведь многие воины с обеих сторон воспринимают такие схватки действительно как суд Божий, как предвестник будущей победы или поражения по его результатам… И безусловно, этот самый результат имеет значительное влияние на боевой дух ратников.
Н-да… А в мое время некие особо «умные», я бы сказал даже, ушлые личности, старательно пытающиеся переписать историю и обезличить победу в Куликовской битве, отрицали саму возможность поединка Челубея и Пересвета. «Народная легенда», «дописанный эпизод»… Ну хватит-то людям голову морочить! Подобные «церемониальные» поединки (как я их называю) вовсе не редкость для средневековья, скорее уж наоборот… У нас самый известный такой поединок — это схватка князя Мстислава Владимировича Удалого (не путать с Удатным) и касожским вождем, богатырем Редедей. В результате которой, к слову, Мстислав победил — и стал вожаком для воинственных касогов!
Вот броня на Пересвете… Хотя почему бы и нет? Облачиться в монашескую схиму игумен Радонежский Сергий (игумен в «настоящее» время — а так великий русский святой и чудотворец) повелел Пересвету и Ослябе уже незадолго до битвы. И если в летописях, житиях и прочих источниках Александра и Андрея изначально именуют иноками — то есть вступившими на первую ступень монашества… То все логично и обоснованно — ведь как я слышал, схиму нередко принимают смертельно больные монахи и монахини незадолго до грядущей смерти.
Так вот игумен Сергий, понимая, что в грядущем большом сражении могут погибнуть оба его инока, коих просил себе Дмитрий Иоаннович — очевидно, именно на роль поединщиков, широко известных на Руси! — решил оказать им высшую честь и милость, повелев возложить на богатырей схиму.
С другой стороны, присутствие в русской рати благословленных игуменом Радонежским схимонахов в значительной степени укрепляет боевой дух ратников, сближая друг с другом воев из разных городов и княжеств. Ведь Сергий Радонежский в настоящем пользуется ОГРОМНЫМ авторитетом на Руси, и славится как чудотворец, обладающий также даром прозорливости. Кроме того, он не раз выступал признанным миротворцем между враждующими князьями, и ещё выступит… Таким образом, Александр и Андрей — это своего рода живые знамёна и прямое свидетельство благословения чудотворца Сергия, «игумена земли Русской».
Кроме того, я ведь видел икону — не современные рисунки и изображения схимонахов, а именно икону — где Александр и Андрей под схимами облачены как раз в броню. И где Андрей к тому же держит каплевидный щит в руках — уменьшенную копию пехотного «червленого» щита, в мое время известное под устоявшимся «рыцарским» названием «рондаш». И более того, в житие самого Пересвета черным по белому написано, что, по дороге на битву Александр остановился в келии отшельника, живущего на месте будущего Димитриевского монастыря. И что — внимание! — «облачившись в воинские доспехи», монах-богатырь отдал отшельнику свой дорожный посох, позже ставший реликвией Скопинского Димитриевского монастыря…
Вот это да! А синхронизация прям… Показала себя с лучшей стороны. Лишь немного напрягшись, я вспомнил информацию, прочитанную мной когда-то всего один раз — и похороненную максимально глубоко в сознании! Хм, приятный бонус…
Ну, а к поединку у меня остается только два вопроса — почему Александр без щита?
И как вообще монах может участвовать в сражении и убивать⁈
Впрочем… Монахи дают только три обета: целомудрия, нестяжания и послушания. Да, священнослужителям запрещается всякое убийство и даже просто пролитие крови. Но в том-то и дело, что правом служить наделены только иеромонахи, рукоположенные в священство! А, кроме того, никто не отнимал у монахов права прийти на помощь ближнему, если последнему угрожает смертельное зло… И в этом случае смерть убийцы в ходе боя есть не нарушение заповеди «не убий», а проявление жертвенной, христианской любви к ближнему, за которого вступились!
Тем более, с высоко долей вероятности враг убьет самого монаха…
— Да как же он без щита-то с поганым сдюжит⁈
Поток моих мыслей оборвал раздавшийся за спиной возглас Алексея — а чуть более серьезный Михаил лишь горько вздохнул:
— Ты на копье татарина посмотри. Что ему щит?
Оба поединщика уже встали друг напротив друга, приготовившись скакать навстречу. Когда же всадники склонили копья, а оба рослых коня ринулись с места тяжелым галопом, мне на мгновение показалось, что земля аж вздрогнула!
И тут же я осознал правоту ближника Михаила, заодно поняв, почему Челубей так уверен в своей победе: его чжида где-то на метр длиннее копья русича! Одно только древко навскидку свыше четырех метров — а с наконечником так и вовсе под четыре с половиной! Да, держит татарин копье двумя руками, монгольским хватом — или хватом катафрактов, тут кому кто ближе… Причем левая рука Челубея также прикрыта щитом, держащимся на локтевом ремне.
Есть и еще одна хитрая конструктивная особенность его чжиды — крюк расположен значительно ниже наконечника. Таким образом, пробив щит противника граненым острием своей пики, Челубей дотянется и до его тела! А вот дальше внешний изгиб крюка упрется в щит всадника — и просто выбьет второго поединщика из седла, не дав ему даже дотянуться до татарина!
Можно, кстати, посчитать примерную силу его удара с учетом общей массы багатура с конем за шестьсот килограмм, скоростью скачки километров так сорок в час — то есть одиннадцать с лишним метров в секунду, и временем движения примерно шесть секунд, с учетом расстояния метров в семьдесят… Получается тысяча с лишним ньютонов — сконцентрированных на узком, граненом острие монгольской пики!
Причем именно у Челубея ее наконечник может быть откован из какого-нибудь сверхпрочного сплава типа черного индусского булата «кара-табан»…
От осознания последнего по спине моей пробежал могильный такой холодок. Выйди я на поединок с багатуром — и тот просто ссадил бы меня копьем на землю, оборвав весь проект в самом начале! Пожалуй, я установил бы антирекорд, став всеобщим посмешищем… И да, физическая боль тут чувствуется не слабее, чем в реальной жизни — меня предупредили заранее. Так что перед «выходом» я бы в полной мере испытал всю гамму чувств человека с тяжелым, скорее даже смертельным ранением груди…
Интересно, а багатур вызывал на бой именно легкий всадников с целью подстраховаться? Или же это был такой психологический ход — выманить внешне равного себе противника, уверенного в трусости татарина, а после картинно, напоказ сокрушить его, без всякого для себя риска⁈
Кто знает…
Как бы то ни было, сейчас оба поединщика сближаются с огромной скоростью — столкновение произойдет в ближайшие секунды! Александр скачет вперед с неумолимой решимостью, твердо сжав копье подмышкой, «рыцарским» хватом. И похоже, не имеющий щита Пересвет абсолютно сознательно жертвует собой, не дав кому-либо ещё погибнуть в схватке с Челубеем… Вот она, истинно христианская любовь к ближнему своему! Когда безропотно идешь принимать смерть за ближних, считая то наивысшей доблестью — ибо «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» …
…В момент, когда острие чжиды ордынца стремительно, с огромной силой (тысяча сто ньютонов!) вонзилось в тело схимонаха, я невольно закрыл глаза — но тут же заставил себя открыть их, смотреть! Тело Пересвета сильно дернуло в седле — и на мгновение показалось, что его буквально снесет с коня… Но граненое жало татарской пики прошило и броню, и грудь Александра насквозь. А потом еще один толчок сотряс схимонаха!
Это крюк чжиды врезался в его панцирь…
Но Пересвет удержался в седле; помогли высокие луки. Челубей же в последний миг попытался было поднять свое копье — и тело православного воина на нем, хотя бы таким образом сорвав его с коня! Заодно избежав и ответного удара русича… Но древко чжиды с оглушительным треском лопнуло, разлетелось на мелкую щепу в точке перелома!
А мгновением спустя граненый наконечник пики русского богатыря прошил щит, а затем и броню татарина… Удар Пересвета буквально вынес «багатура» из седла — причем с какой-то удивительной легкостью! Возможно потому, что седло у последнего восточного типа, с не очень высокой задней лукой… Дико вскрикнув, Челубей пролетел метра два — и грузно рухнул на спину, не издав после ни единого звука; целехонькое копье Пересвета осталась торчать в его теле словно игла, пришпилившая жука к земле.
Сам же Александр, согнувшись, все-таки сумел развернуть коня — и направить его в сторону воинов сторожевого полка. На глазах обеих армий, безмолвно молчащих и сопровождающих столь необычного богатыря взглядами, Пересвет, все сильнее склоняясь к холке коня, добрался до русичей — и только после тяжело рухнул на подставленные руки, уже бездыханный…
И в этот миг вся русская рать взорвалась торжествующим криком! Потому как, несмотря на смерть от тяжелой раны, именно наш, НАШ поединщик взял верх в этой схватке — и это очевидно для всех, кто наблюдал за ходом «суда Божьего»! Даже я, заранее знавший исход поединка (правда, без подробностей), громко закричал:
— Слава Пересвету! Слава русским богатырям!!!
Да, исход поединка вышел очень символичным: прошитый копьем и распластавшийся на земле Челубей — и удержавшийся на коне Пересвет, покинувший седло только среди своих… Теперь тело татарского поединщика будет затоптано, раздавлено копытами тысяч коней — а тело Александра погребут близ церкви в честь Рождества Богородицы «на старом Симонове», где в дальнейшем и будут хранится его мощи…
Как и мощи преподобного Андрея-Осляби.
…Татары угрюмо безмолвствовали еще где-то с минуту — после чего их вожди, оправившись от шока, бросили нукеров в бой! Со стороны ордынцев загремели барабаны, во множестве запели трубы — и вся темная масса поганых подалась вперед мерным шагом… А всадники степного ополчения, вставшие первой линией, так и вовсе ринулись в атаку легкой рысью, бодря себя отчаянными криками и визгом!
Вскоре в центре с обеих сторон в воздух взвились первые срезни. Впрочем, сами ратники сторожевого полка, максимально разомкнув свои ряды, пока что стоят на месте. В целом оно и правильно — так они могут бить по ворогу дружными залпами, не хуже пеших лучников! А вот татары, или же их наемники-половцы (вассалы? союзники?), принялись крутить «хороводы», сблизившись с русичами метров так на пятьдесят…
Плотность обстрела возросла кратно в считанные минуты; порубежников пока выручают лишь поддетые под кольчуги стеганки — да накинутые на левую руку щиты. Казаки же несут большие потери, у них ведь похуже с броней — и татарские срезни находят свои цели среди донских русичей. Пусть и не так много — благодаря их разреженному, рыхлому строю, — но все же находят…
В свою очередь, татары также несут потери. Однако в случае с «хороводами», когда противник приближается не сплошной массой всадников, а полым внутри «кольцом» следующих по кругу лучников, стрельба по площадям не дает большого результата. Но все же, если бы стрелков с обеих сторон было поровну, предпочтительней казалась бы победа ратников именно сторожевого полка! Однако соотношение числа легких всадников — десять к одному в пользу ордынцев…
Я не сразу обратил внимание на рев боевого рога, низко загремевшего где-то в глубине сторожевого полка. Но, заслышав его, ратники московских сторож вдруг подались вперед — и неожиданно резко перешли с шага практически на галоп! При этом, спустив с тетивы последние стрелы, они сноровисто бросили луки в притороченные к седлам саадаки — чтобы тотчас перехватить копья обеими руками!
Изумленно я взираю на боевой прием, известный в семнадцатом веке как ойратский «копийных напуск» — по иронии судьбы, используемый калмыками против крымских и ногайских татар. Вся ирония здесь заключается в том, что ойраты являются прямыми потомками нукеров Чингисхана и Батыя, чистокровными монголами… И одновременно с тем они стали союзниками русских царей из династии Романовых — а после и их подданными! Так вот, калмыки подпускали к себе татарских всадников, крутящих свои «хороводы», как можно ближе — а затем стремительно атаковали их легкими конными копейщиками! Причем сами крымские и ногайские татары (а заодно и «современные» золотоордынские) — это как раз потомки покоренных монголами кипчаков.
Среди которых ойраты Золотой орды банально растворились…
Так вот русские воины сторожевого полка также догадались использовать «классическую» ойратскую тактику! И расчет их воевод (в голове «всплыли» имена Симеона Оболенского и Иоанна Тарусского) оказался верен: усыпив бдительность кружащих «хороводы» татар русичи позволили им приблизиться на пятьдесят метров — а где и на тридцать! После чего столь стремительно ударили в копье, что враг банально не успел отступить! «Кольца» татарских стрелков оказались в одночасье смяты и опрокинуты, и воодушевленные дружинники погнали их назад, яростно рубя в спину…
Увы, я уже не смог досмотреть, чем кончится атака порубежников. Сторожевой полк, выдвинутый вперед, первым принял бой — но теперь уже и к нам приблизились легкие ордынские всадники… И первые пущенными ими стрелы уже взвились в воздух — да с грозным, словно бы шмелиным гулом, посыпались сверху на наши головы!
— Щиты!!!

Глава 4

…- Щиты!!!
Я успел отдать приказ, одновременно подняв свою «павезу» максимально высоко над головой, прикрыв зауженным концом «трапеции» холку Бурана, а широкой частью — собственную грудь и голову. Впрочем, ратники (а я «вспомнил», что привел две сотни дружинников, из которых пятьдесят тяжелых «рыцарей» встало подле меня) также вскинули над головами собственные треугольные «тарже», каплевидные «рондаши» и подобные моей «павезы» без всяких напоминаний…
А в следующий миг по нашим щитам частой дробью забарабанили грозно гудящие татарские стрелы!
Левую руку дернуло раз пять, не меньше — причем две вражеские стрелы, угодившие в щит, прошили его насквозь! Ибо имеют узкие, граненые наконечники… Впрочем, древки стрел все же застряли в «павезе», вытянувшись в сторону моего лица сантиметров так на двадцать… Хорошо хоть, прошли мимо предплечья!
Но до чего же страшно было увидеть, как тяжелый по весу и кажущийся таким надежным щит в один миг прошивают бронебойные стрелы, тянущиеся к твоему лицу! Н-да, пожалуй, я больше не буду поднимать голову вверх… И да — как я и опасался, татары пользуются разными типами наконечников для стрел. Полный набор жести…
А мне еще хватило дури вылезти в первый ряд!
Испуганно, а где и с болью заржали кони, также побеспокоенные стрелами. Грудь большинства наших скакунов прикрыта пластинчатой броней или кольчужной сеткой, а головы защищены стальными наголовьями. Но все же некоторые стрелы находят уязвимые места, впиваясь, к примеру, в конские крупы! Или же раня ничем не прикрытые ноги — пусть даже на излете…
Конечно, потери лошадей у нас куда меньше чем у крестоносцев в первом крестовом походе — тогда сельджуки целенаправленно выбивали беззащитных коней. Однако же и ничем хорошим этот обстрел не кончится, ежели мы так и останемся стоять на месте!
Но стоим, стоим без приказа Андрея Ольгердовича «Полоцкого», командующего полком правой руки… А стрелы меж тем, продолжают лететь беспрерывно — правда, уже не так густо, зато точнее! Ведь сперва сблизившись с нами сплошной массой, теперь татары начали крутить «хороводы» метрах в пятидесяти от дружинников. Причем ныне они посылают их не по навесной траектории (когда взлетевшая в небо стрела летит по дуге, обрушиваясь на нас сверху, в падении), а по настильной — то есть, целясь буквально в наши лица!
Или же в лошадиные ноги…
И если голову я прикрыл, чуть опустив «павезу», да изменив угол ее наклона на менее «острый», то Бурушку… Бурушка стоит совсем беззащитным перед татарскими срезнями — стрелами с широким наконечником, не впивающимся в плоть, а режущим ее острой кромкой. Срезни оставляют после себя широкие, обильно кровоточащие раны — оттого и название… Одна такая стрела зацепила ногу стоящего справа от нас с Бураном коня — и тот с жалобным, протяжным визгом рухнул вперед, поджав под себя раненую ногу. Всадник же покатился кубарем вниз, через голову своего жеребца! Хорошо хоть, не на скаку — иначе без тяжелых травм не обошлось бы…
Но такими темпами татары рано или поздно лишат нас лошадей! И ответить, как назло, нечем — утяжеленные русские дружинники четырнадцатого века перестали быть универсалами подобно ромейским клибанофорам, исключив из своего вооружения лук и стрелы. Нет, теперь мы «рыцари», теперь только копейный таран…
Ну, так и где он? Где общий приказ на атаку⁈ Ордынцы крутят хороводы всего в пятидесяти метрах, чуть даже меньше — так чего бы не повторить «копийный напуск» сторожевого полка? В конце концов, наши жеребцы хоть и не столь выносливы — но на разгоне куда быстрее степных лошадей!
Догоним, наверняка же догоним!!!
И словно в ответ на мои мысли за нашими спиной гулко заревел боевой рог! Первая линия дружинников тотчас подалась вперед — и практически все вои тотчас пришпорили коней, одновременно с тем сдергивая с плеч копья и склоняя их к врагу! Я промедлил всего мгновение — но тут же пришпорил Бурана, одновременно с тем «привычно» освободив носок от узкой петельки, и также сдернув копье с плеча…
— С Богом, братцы!
— С нами Бог!!!
— Русь!!!
— Не жале-е-е-ть!!!
— Севе-е-е-еррр!!!
Разнообразными боевыми кличами взорвались угрюмо молчавшие до того дружинники, пережидавшие обстрел лишь с негромкой молитвой — да редкой бранью; теперь же каждый орет во весь голос, бодря себя и соратников, да пугая врага! Мои воины, к примеру, гремят древним боевым кличем племени северян, основавшим Чернигов, Новгород-Северский и тот же Елец — причем последний аж дважды:
— Севе-е-е-еррр!!!
Кричу со всеми и я, широко раскрыв рот, и из последних сил напрягая голосовые связки — одновременно с тем прикрыв глаза от туго бьющего в лицо ветра! Буран летит вперед словно спущенная с тугой тетивы стрела, разрезая воздух на своем пути! А если посмотреть вниз, то трава под его копытами сливается в сплошной малахитовый ковер…
В свою очередь татары, в страхе смешав ряды «хороводов», уже отпрянули назад. Впрочем, все также посылая в нас стрелы «по-скифски», то есть полностью развернувшись в седле назад; учитывая же, что расстояние между нами стремительно сокращается, бьют поганые едва ли не в упор…
Одна, другая стрела ударили в мою «павезу», выставленную прямо перед лицом. Хорошо хоть, не бронебойные, со стандартными ромбовидными наконечниками, застрявшими в щите! А вот Бурушка подо мной вдруг дернулся, болезненно заржал — не потеряв, впрочем, хода… Возможно, стрела с граненым острием ударила в грудь, и прошила броню⁈ Возможно, но сейчас посмотреть не могу; так или иначе, глубоко проникнуть сквозь стальные пластины стрела не могла, застряла древком. А такое ранение для жеребца хоть и болезненно — но отнюдь не смертельно… И судя по тому, что Буран ускорился еще сильнее, а ржание его стало грозным, злым, княжеский конь отнюдь не собирается падать!
Сейчас для моего коня куда как опаснее широколезвийный срезень, коли тот зацепит его ногу…
Но увы, татарские срезни опасны не только для наших лошадей. Поравнявшийся со мной Никита, попытавшийся даже вырваться вперед и закрыть собой «князя,» вдруг протяжно, отчаянно закричал от боли!
— Глаз!!! Мой глаз!!! А-а-а-а…
Обернувшись к дружиннику, я не увидел торчащей из лица его стрелы — хотя именно это и приготовился увидеть, внутренне сжавшись от ужаса… Но нет — грузный ратник лишь закрывает лицо. А сквозь пальцы прижатой к глазнице ладони обильно струится кровь…
Никита невольно поотстал — конь его, словно почуял неладное, замедлил бег. А может, его боков просто перестали касаться шпоры всадника? Так или иначе, обернувшись, я громогласно воскликнул, кивком указав скачущим позади воям на раненого:
— Помогите Никите!!!
После чего только сильнее пришпорил Бурана…
Безусловно, самым пугающим в «синхронизации» была грядущая Куликовская битва. Причем вовсе не вероятность моей гибели в бою! К ней-то я относился несколько легкомысленно — учитывая, что мой предок выжил в грандиозной сечи… Нет, в большей степени меня пугала необходимость убивать, проливать человеческую кровь и отнимать жизнь — вроде бы и не по-настоящему, но ведь симуляция воссоздана столь точно… Словно наши ученые не разработали грандиозную виртуальную реальность на основе сверхточной математической модели, а открыли портал в прошлое, увязав сознание предков и потомков с помощью сверхсекретной аппаратуры!
Впрочем, бред — иначе наша история была бы уже несколько раз переписана…
Но после схватки Челубея и Пересвета, пожертвовавшего собой на моих глазах… После татарского обстрела — и пережитого страха, разом заполонявшего душу при каждом пробитии щита… Наконец, после тяжелого ранения моего воина, только что скакавшего рядом!
После не осталось никаких сомнений — и никакой жалости к врагу. 
Ты или он — и ни каких тебе гуманистических ценностей, и никакой рефлексии.
Никакого стопора, не позволившего мне переступить черту в детдомовских и уличных драках…
Здесь и сейчас — нет никакой черты.
— Севе-е-е-еррр!!!
…Я практически догнал ближнего татарина, откровенно испуганного — но успевшего послать бронебойную стрелу мне в лицо; спасла лишь реакция предка — да вовремя подставленная павеза! А правая рука моя словно сама собой отвела копье в сторону, чуть назад — а после экономичным, выверенным выпадом вонзила острие пики в спину степняка! Точно под нижнюю кромку плетеного калкана, с легкостью вспоров стеганный халат… Я практически не почувствовал сопротивления плоти — и также рефлекторно, на воинских инстинктах Федора Елецкого  потянул копье на себя, не дав ему застрять в теле вскрикнувшего ордынца, полетевшего под копыта Буруна… Удар, толчок — и Бурушка летит вперед, а крик поганого позади меня резко обрывается…
И никакой жалости к врагу .
Впрочем, мой жеребец уже начал замедляться — а расстояние до очередного противника неуклонно расти… В первый миг я подумал, что дело в ране (древко стрелы действительно торчит из груди коня) — однако тотчас заметил, что замедляют свой бег скакуны и прочих дружинников… Сто метров — стандартная дистанция разгона для «рыцарских» коней. А мы, пытаясь дотянуться до татарских лучников, проскакали все сто двадцать! И кого-то действительно успели догнать, свалив на землю ударами пик, стоптав конями тяжелых жеребцов…
Но тем и хорош «хоровод» конных стрелков — всадникам, находящимся ближе к противнику, есть куда скакать: центр круга пуст! И если от порубежников московских сторож, бросившихся в «копийный напуск», ордынцы просто не ждали такого удара, то от тяжелых дружинников ничего иного ждать не приходилось…
Нет, враг был готов, провоцировал нас на атаку с дистанции ровно в полсотни метров — и сдернул назад очень стремительно; мы дотянулись лишь до тех поганых, чьи лошади оказались слабее прочих… Памятуя о излюбленной степняцкой тактике, столь широко использованной тем же Субэдэем во множестве битв, я начал подозревать ловушку! Так, лучший полководец Чингисхана в битвах с русичами и грузинами умело провоцировал их на атаку — а после, вытянув врага притворным отступлением конных лучников, бил во фланг отборными отрядами тяжелой конницы!
Но как? Как возможно провернуть это здесь и сейчас⁈ Ведь правый фланг полка упирается в непроходимую дубраву, а левое его крыло лишь только поравнялось с нашими порубежниками, все еще теснящими татар в центре…
Я даже разглядел нескольких елецких воев!
Но спустя всего несколько секунд получил ответ на свою догадку…
Как только русская дружина остановила атаку из-за выдохшихся лошадей, со стороны врага раздался протяжный вой труб. И утекающие от нас ртутью легкие стрелки вдруг начали сбиваться в плотные кулаки… А в образовавшиеся среди лучников проходы на полном скаку ринулись тяжелые ордынские всадники — построившись десятком клиньев!
И скачут они на нас…
В первые мгновения русичей накрыла растерянность — усугубившаяся отсутствием командования. Ведь Андрей Полоцкий с ближниками остался в порядках второй тысячи всадников, и находится далеко за спиной… Теперь же кто-то из русичей успел податься назад, самые смелые рванули навстречу элитным «багатурам» — а большинство из нас просто замерли на месте, осадив уставших коней.
Семьдесят… Шестьдесят… Пятьдесят…
Я невольно фиксирую оставшееся расстояние до врага — всем телом ощущая дрожь земли под копытами татарских скакунов! И гулкие удары собственного сердца в груди… Я их буквально чувствую, слышу отзвук в ушах; и чем ближе враг, тем громче оно стучит!
Ну что — бежать? Или драться⁈
Наконец, решившись, я пришпорил чуть отдышавшегося Бурана, посылая его вперед — и воскликнул со всей мочи:
— С нами Бог, братья!!! Только вперед… Ру-у-усь!!!
— РУ-У-УСЬ!!!
Молодцы мои дружинники, тотчас подхватили единый для всех ратников клич, посылая жеребцов вслед за мной. И пример полусотни ельчан оказался вполне убедителен — вслед за нами с места тронулась вся тысяча воев!
— РУ-У-УСЬ!!!
— АЛЛА-А-А!!!
На разгон нам осталось не больше тридцати-тридцати пяти метров — ничтожно мало, учитывая, что степняки успели набрать ход и летят к нам навстречу! Всего пяток секунд, чтобы встретить врага копьем, не дав опрокинуть себя первым ударом…
Но выдохшимся жеребцам русичей сил хватит как раз на короткий разбег. И потом, разве на рыцарских ристалищах расстояние под разгон сильно больше⁈
…Перед сшибкой я едва не зажмурил глаза. И только в последний миг понял, что отдаю явное преимущество летящему навстречу «багатуру» (близнецу Челубея по набору брони); так можно и сгинуть! А хитрый враг уже направил сверкнувшее на солнце острие чжиды мне в лицо — заставив вскинуть «павезу» вверх, да склонить голову навстречу…
Удар!!!
Пика степняка врезалась в переднюю луку моего седла — и, прошила ее насквозь, ударив в панцирь на уровне пупка. При этом вогнув одну из пластин чешуи внутрь… Сильнейший толчок рванул седло, едва не скинув меня с коня — а от удара в живот я скривился от боли, тяжело охнув сквозь стиснутые зубы… Но татарин перехитрил сам себя; обозначив атаку в голову, он заставил меня поднять щит, и ударил под кромку «павезы» — однако не рассчитал высоту передней луки, принявшей на себя таран врага!
В следующий миг меня дважды крепко тряхнуло: лопнуло древко вражеской чжиды — и практически синхронно с ней княжеское копье, здорово рванув правую руку! Но мой удар достиг цели: граненый наконечник пики пробил плетеный калкан у стального умбона — и с легкостью прошив его насквозь, застрял в панцире татарина…
Сбросив того с коня!
Все-таки седла с высокими луками рулят в копейной сшибке! Впрочем, без инстинктов князя Елецкого и памяти его тела, шансов уцелеть в поединке с «багатуром» у меня не было никаких…
Вновь заржал Буран, грудью столкнувшись с чужим конем — а сам я едва успел подставить «павезу» под удар рухнувшей сверху булавы, осушивший левую руку! Я не успел даже потянуться вниз, чтобы сорвать с седельного крюка темляк шестопера — как тяжелейший удар вновь обрушился на щит, громко треснувший под натиском очередного ордынца…
Вместо темляка мои пальцы сжались на рукояти кинжала; выхватив его из ножен, я коротко, но точно пырнул им в подмышку татарина! Последний открылся в момент очередного замаха — а после, вскричав, дернулся в седле; его удар прошел мимо…
А по моей латной перчатке побежала чужая кровь.
Выпустив кинжал, я наконец-то дотянулся до рукояти шестопера, сорвав его с седельного крюка. Булава легла в руку, как влитая — и, описав короткую дугу над моей головой, врезалось в правое плечо отчаянно завопившего ордынца…
Шестигранное навершие словно бумагу смяло пластины татарского ламинара!
Но уже в следующий миг и моя собственная голова взорвалась дикой болью! Вражеский пернач, свистнув над верхней кромкой «павезы», обрушился на бацинет слева — швырнув меня в сторону… А шлем, плотно сидящий на точно подогнанном подшлемнике, улетел куда-то на землю.
Сам я едва сумел распластаться на холке коня; хоть и не потерял сознание, но сорвался в «грогги», не имея никакой возможности себя защитить… Попытался было напрячься, ухватить пальцами рукоять пернача, зацепившегося за запястье кожаным ремешком — да куда там! Все плывет перед глазами — а от одной только попытки приподняться над холкой Бурушки потемнело в глазах и замутило…
Я уже смирился с тем, что добивающий удар нового врага, налетевшего слева, вот-вот погасит свет в моих глазах. Но вместо этого почуял, как кто-то тяжелый проскакал совсем рядом… И тут же впереди раздался отчаянный вскрик боли! А следом кто-то ухватил Бурана под уздцы — и справа послышался «знакомый» голос Алексея:
— Княже, как же тебя угораздило…

Глава 5

…Ордынцы не сумели смять, опрокинуть русичей, успевших встретить в копье разогнавшегося для тарана ордынцев. Это первое, что я сумел для себя уяснить, когда все-таки приподнял голову над холкой Буруна и оглянулся назад… Алексей, среднего роста, худощавый, но жилистый дружинник уводит Бурушку под уздцы, выведя меня из схватки — а Михаил, и прочие дружинники моей полусотни сумели прикрыть наш отход. Собственно, именно богатырь Миша опрокинул ударом пики татарина, отправившего меня в тяжелый нокдаун ударом шестопера…
Блин, если выживу — сполна вознагражу обоих своих спасителей!
Хотя почему «если»? Должен выжить! Обязан!
Н-да, но татары сумели удивить — исполнив крайне сложный прием конной атаки сквозь ряды соратников. Это… Больше всего это было похоже на тактику римских легионеров — когда квадраты манипул гастатов и принципов сошлись в одной линии монолитной фаланги. Вот только римляне делали это, чтобы упрочить свой строй, а татары — чтобы внезапно ударить в тот самый миг, когда русичи потеряют разгон и уже не смогут таранить!
Остается отдать ордынцам должное — они сумели провести сложнейшим прием на поле боя, и едва не опрокинули первую линию полка правой руки…
Впрочем, ключевое здесь «едва не». Ведь несмотря на довольно точный расчет расстояния, что мы сможем проскакать и времени для встречной атаки, небольшой юз татары нам все же «подарили». И мы сумели им воспользоваться, дали жеребцам перевести дух — а после успели разогнаться для встречного удара!
А дальше — дальше зарешала та самая «рыцарская» тактика копейного тарана и оснащение русских дружинников именно рыцарскими седлами… Ибо, не смотря на примерно равную тяжесть брони и мощь «дестриэ» с обеих сторон (багатуры используют скрещенных с местными породами арабских скакунов, а не степных кобыл), выбить русского дружинника из седла европейского типа ордынским катафрактам однозначно сложнее, чем нашим богатырям опрокинуть татар!
Собственно, это продемонстрировала схватка Пересвета и Челубея…
Да и сам я на собственной шкуре ощутил всю пользу новаторства в русском военном деле!
Сигнал… Очередной трубный сигнал над рядами воев полка правой руки — и вот уже вторая тысяча русичей пока еще только шагом, медленно пошла вперед. Но уже сейчас, следуя шагом, дружинники сбиваются в плотные кулаки, на ходу перестраиваясь в клинья… Оставив просветы между ними — не иначе, как для отступления вышедших из боя товарищей. Только что подсмотрели у татар и решили рискнуть⁈ Да нет, построение клиньями наверняка привычно для дружинников русичей — а все остальное подсказывает логика боя…
И точно: в центре полка, в рядах замершей на месте сотни прогремел повторный сигнал, потом еще один — и отчаянно рубящиеся с татарами русичи принялись спешно разворачивать лошадей, чтобы отступить. В то время как свежие дружинники, подойдя на сто шагов к сражающимся, бросили лошадей в галоп!
И вновь на меня летят тяжелые всадники, закованные в броню — и кажется, что именно в меня нацелены их пики! Но это уже просто страх; впрочем, он помог мне немного прийти в себя — и мы с Алексеем благополучно проследовали меж двух летящих навстречу клиньев, невольно ускорив коней. Вновь обернувшись, я напряженно смотрю назад, наблюдая за своими воями…
Не сразу, но до меня доходит, что на ременной петле, переброшенной через плечо, болтается боевой рог. Ранее его «родной» вес никак не ощущался, да и хорошо подогнанное снаряжение позволяло не обращать на него внимание. Теперь же, поспешно поднеся к губам костяное острие, я дважды спешно протрубил — почуяв при этом во рту вкус крови.
Это я прикусил губы еще в момент удара по голове…
А дружинники — дружинники молодцы, услышали. Принялись спешно выходить из сечи, стараясь как можно скорее оттянуться назад — или хотя бы сместиться в сторону, чтобы не попасть под таран соратников… Татары их особо и не преследуют; враг успел разглядеть вторую тысячу атакующих русичей, склонивших пики для удара в копье!
В общем, ордынцы оказались в ситуации, в коей мы прибывали всего несколько минут назад… Но поганые все еще связаны боем — и потом, отступить, показав спину, едва ли не опаснее, чем встречать разогнавшихся дружинников в грудь! Так есть хотя бы мизерный шанс уцелеть, а вот обратится спиной — уже гарантированная смерть; уставшие кони не успеют увезти…
Впрочем, ордынцы из задних рядов, еще не вступившие в сечу или уже вышедшие из неё, успели развернуть лошадей — и из последних сил погнали их к своим! Тогда как в оставшихся на полном скаку врезались клинья разогнавшихся дружинников…
Мгновенно смяв, опрокинув вставших на их пути татар!
— РУ-У-УСЬ!!!
Н-да, это я погорячился — у замерших на месте ордынцев, не успевших разогнаться для встречного удара, шансов не было никаких…
Хруст копейных древок, бешеный рев коней — да отчаянные крики гибнущих под их копытами людей, зачастую пробитых пиками насквозь! Обернувшись назад, я мало что мог разглядеть, увидев лишь результат второй сшибки — но вот от звуков ее кровь невольно застыла в жилах; неужели я только что сам участвовал в подобном таране⁈
…Опрокинув, стоптав врага, дружинники тотчас погнали уцелевших багатуров назад. Но вновь прогремел рев рога Андрея Полоцкого — и ратники нехотя остановили атаку. Ну да, Андрей Ольгердович воевода опытный, старается не позволять своим воям увлекаться преследованием — а то действительно нарвутся на фланговый удар слева, из центра ордынской рати…
И более того, вперед, на наше прежнее место двинулись ратники третьей тысячи, дав проходы в своих рядах. Выходит, все-таки рокировка — то есть по ходу боя дружинники будут меняться местами, периодически становясь или впереди, или позади, или в центре — как мы сейчас…
Не сразу, но вои моей поредевшей полусотни ельчан (я не досчитал семерых погибших и четверых раненых) построились подле меня на небольшом пригорке. Целые копья остались только у троих всадников — и вот менять их как раз нечем… Ну и пусть, нам теперь не сразу вступать в бой, ага.
У меня постепенно проходит голова, перестает кружится — я уже могу держать ее ровно, пусть и морщась от боли… Правда, противный звон в ушах еще не до конца отступил, мешая принять участие в тихих разговорах ратников, зато взгляд вполне прояснился.
Так что моему взгляду открылась захватывающая дух, практически панорамная картина поля боя на правом фланге и в центре…
Поражающая и своим масштабов — и трагичностью разворачивающихся прямо на моих глазах событий.
…Как я и ожидал, стремительная и безусловно успешная контратака ратников сторожевого полка завязла, как только к татарам поспело подкрепление — причем не тяжелых всадников, а таких же легких степных ополченцев.
Просто их оказалось больше — раз в пять больше остервенело рубящихся с погаными порубежников…
И последние, не имея цели погибнуть в самом начале боя, стали оттягиваться на фланги, оголив «ежа» копейщиков передового полка. Да подставив под слитный залп пеших лучников едва ли не монолитную массу степняков, теснящих порубежников на фланги! По сигналу сотских голов на поганых обрушился настоящий ливень из двух тысяч стрел — обрушился единым залпом, внезапно, смертельным градом выкосив первые ряды татар! И в значительной мере замедлив их преследование… А попав под второй залп стрельцов, ордынцы спешно отхлынули назад, получили вдогонку третий, хлестнувший в спину — после чего потянулись вперед уже в разреженном строю, издали закручивая «хороводы».
Ничего иного им не остается. Таранить четырехрядный строй плотно вставших копейщиков, первая шеренга которых воткнула рогатины в землю — а вои прочих положили свои копья на плечи товарищей, легкие всадники все одно не смогут. Так что пусть перестреливаются с нашими лучниками…
Коли смогут.
Конный лучник, скачущий в «хороводе», имеет возможность довольно точно бить по заранее выбранной им цели, выпустив за время перемещения по дуге, ближней к противнику, до пяти стрел — а то и больше, тут все зависит от протяженности этой самой дуги. Казалось бы, неплохо — но вот скоординировать огонь на обширной площади и бить залпами, по команде, у стрелков «хоровода» не получается… А учитывая, что первый ряд копейщиков худо-бедно прикрыт щитами, в то время как по русским лучникам приходится бить навесом, не целясь, у татар все идет не так радужно, как им хотелось!
Нет, московские стрельцы несут потери, у них нет ростовых павез, за которыми те могли бы укрыться — но и сами они бьют в ответ часто, с азартом, быстро поправляя прицел по команде опытных сотских голов. Да и как еще? Многие русичи, вступившие на поле Куликово, успели мысленно себя похоронить — и естественно, это был жирный такой минус для общего боевого духа… Но за время многочасового ожидания, изводящего своей неопределенностью, настрой успел изменится — и теперь каждый ратник старается забрать с собой как можно больше ворогов!
Причем у стрельцов все получается: их частые, плотные залпы, все точнее накрывают ближнюю «дугу» татарского «хоровода». В то время как на падающие сверху срезни русичи словно и не обращают внимания — кто погиб, тому честная смерть, раненых в тыл… А живые, словно заведенные натягивают тетивы, с каждой новой стрелой посылая во врага неотвратимую смерть!
…Возможно, поганые и сумели бы победить в этой стрелковой «дуэли» — сосредоточив в центре всех своих конных лучников, да платя за жизнь каждого из русичей жизнями трех своих всадников… Но нет — степняцкое ополчение медленно сместилось на фланги, где в затяжной перестрелке принялось добивать остатки воев сторожевого полка.
По центру же вперёд двинулась наёмная пехота Мамая из числа генуэзских арбалетчиков, черкесов и крымских готов…
Как ни странно, именно генуэзцам Мамай отвёл роль тарана. Потеряв пару десятков воинов на сближении с копейщиками русичей, те установили ростовые павезы под небольшим углом, хоронясь от падающих навесом русских стрел… Да и опасны для них только те, что посылают опытные стрельцы из составных луков — или же болты русских самострелов. Но и последние способны достать противника лишь в момент торопливого выстрела, что арбалетчики успевают произвести, всего на пару секунд высунувшись из-за щита!
— Что творят, ироды, что творят! Наши стрельцы их даже достать не могут!
В ответ на эмоциональный вскрик Алексея Михаил угрюмо пробормотал:
— У них щиты едва ли не в полный рост. Попробуй, достань за таким…
Ну, Миша не совсем прав — генуэзские стрелки сейчас по праву считаются лучшими наемниками Европы, и дело ведь не только в павезах. Огромный опыт накопили итальянские наемники за столько-то веков… Ведь генуэзцы начали свой боевой путь еще во время Первого крестового похода под стенами осажденного Иерусалима! Так что да, они умеют воевать и переживать обстрел противника. И арбалеты у них самые мощные, взводимые «козьей ногой», а не с крюка на поясе…
Так вот, всего пара сотен генуэзцев — даже чуть меньше, с учетом первых потерь — принялись целенаправленно выбивать копейщиков в самом центре «ежа». И увы, им это вполне удается… Враг несет просто смешные потери от редких, удачных попаданий русских стрельцов — в то время как каждый их залп выносит десятка три ополченцев, защищенных не шибко прочными щитами.
Да и прочные болты прошивают насквозь, застревая в них древками — и приводя щиты в негодность после третьего, четвертого попадания…
Участие генуэзцев в бою было не особо и продолжительным — минут пятнадцать, двадцать от силы. Но и этого времени им хватило, чтобы предельно ослабить строй копейщиков передового полка по центру… К сожалению, последние — это не опытные греческие или македонские гоплиты, не ромейские скутаты. Как их и поставили, так и остались стоять на местах, не догадавшись, или просто не успев, не сумев перестроиться, восстановить в центре глубину шеренг… А между тем, плотный кулак пеших татарских наемников уже ринулся вперед; сколько их? Пять тысяч, десять? Может, и не «тьма», но на взгляд всяко больше, чем наших пешцев в большом полку…
К чести ратников передового, те остались стоять на месте, не дрогнули. Лучники успели дать три, а то и четыре залпа поверх голов соратников… Прежде, чем кажущуюся столь тонкой линию копейщиков буквально захлестнула темная масса черкесов и прочих ордынских наймитов! И если ближе к флангам вои еще устояли, то в центре обескровленный строй русичей лопнул мгновенно — и враг неудержимым горным потоком ринулся вперед…
Стрельцы отхлынули назад — а ратники большого полка стронулись с места, следуя навстречу врагу. Шаг, другой, третий… Перешли на бег! И вот уже две огромные пешие рати разделяет всего пара десятков шагов… Вот вои большого полка дали проходы стрельцам — после чего вдруг сотни сулиц неожиданно для меня резко взметнулись в воздух!
Чтобы мгновением спустя врезаться в самую гущу ворогов, буквально выкосив первые ряды поганых!
А затем на черкесов обрушился и второй заряд дротиков русичей, так похожих на римские пилумы…
За впечатляющим началом сечи последовало не менее впечатляющее продолжение: две массы яростно ненавидящих друг друга людей (хотя бы в эту самую секунду) врезались друг в друга с оглушительным ревом, треском щитов, хрустом костей, воплями раненых… На расстоянии — зрелище завораживающее, впечатляющее, поражающее воображение!
Но вот окажись там, среди тех, кто гибнет в хаосе жуткой сечи, не успевая даже разобрать, откуда прилетел смертельный удар… Сколько успеешь продержаться⁈
Я невольно поежился, отчаянно сочувствую тем нашим ратникам, кто гибнет сейчас в первых рядах остервенело рубящихся воинов. Какая воинская выучка, какое ратное умение⁈ В такой заварухе нет места искусству поединщиков — лишь воля да крепкая рука, в очередной раз поднимающая топор для удара… Впрочем, русичи — прирожденные, искушенные лесорубы; топором они расчищают поля под распашку и рубят свои дома без единого гвоздя. А уж человеческий череп всяко слабее на прочность, чем древесный ствол…
Нет, не гнутся наши под напором наемников, держат, даже давят их назад!
…Засмотревшись на разгоревшуюся в центре яростную сечу, я пропустил момент, когда над рядами наших всадников вновь поплыл трубный рев княжеского рога. И по приказу Андрея Полоцкого с места сорвались уцелевшие всадники сторожевого полка, до того стойко перестреливающиеся с татарскими лучниками; теперь же они ринулись в сечу, дав лошадям ворога устать! Умно…
Порубежники и казаки довольно быстро нагнали вновь отпрянувших татар, не успевших быстро отступить. Впрочем, наших конных стрелков осталось всего пара сотен, и практически все — без копий; ордынцы с легкостью истребили бы их в ближнем бою! Истребили бы, коль сражались с одними порубежниками; однако те лишь связали врага боем, не дали уйти от тяжелого тарана дружинников…
Ведь следом за легкими конниками на ордынцев устремилась третья тысяча тяжелых всадников, вставших впереди! И русские «рыцари» знатно ударили по ворогу, в одночасье смяв татар… Да они их просто снесли, затоптали копытами тяжелых жеребцов, гоня перед собой уцелевших и визжащих от ужаса поганых!
Но вот новый двойной сигнал — и не дав воям увлечься преследованием, за которым маячала очередная татарская ловушка, Андрей Ольгердович отзывает ратников…
Я немного поволновался на счет того, что ордынцы сумеют повторить свой маневр с рокировкой легких стрелков на тяжелых багатуров — и что последние сумеют ударить нашим в спину. Но нет, ничего подобного. Кажется, на левом крыле ордынцев и вовсе не осталось тяжелой конницы Мамая, разбитой в предыдущей сшибке — или же темник отвел ее далеко назад.
Впрочем, возможен и третий вариант — беклярбек Белой орды, здорово получив по зубам на нашем участке, оценил стойкость дружины и решимость ее воеводы. После чего перенес — или только перенесет — всю тяжесть удара багатуров на левое крыло русичей… Что же, вполне разумно с точки зрения Мамая — ведь если собрать всех его катафрактариев и бросить их на полк левой руки, те наверняка смогут потеснить «урусов», отрезав нас от переправы через Дон и прижав к Непрядве!
Как собственно, и случилось в известном мне варианте истории…
От размышлений меня оторвал новый сигнал княжеского рога — после которого Алексей невесело вымолвил:
— Ну, братцы, вновь наш черед пришел… Княже, да как же ты без шелома в сечу⁈ Да и Буран твой ранен!
Я только пожал плечами, лишь теперь осознав, что действительно остался без защиты головы — в то время как всадники всей нашей тысячи уже медленно тронулись вперед, дав проход возвращающимся из сечи дружинникам.
— Обожди Федор Иванович, сейчас добуду тебе шелом…

Глава 6
(открыта в ознакомительном фрагменте) )

В итоге моя дружина задержалась, ожидая своего князя: раненого Бурушку пришлось сменить на «освободившегося» коня одного из погибших ратников, серого в белое «яблоко» Беляка. Последний достаточно смирно принял нового наездника и вроде как даже слушается меня… А вместо подогнанного под меня, прочного бацинета, оставшегося лежать где-то в траве, шустрый Алексей раздобыл мне прилбицу — в комплекте с чужим, насквозь пропотевшим подшлемником…
Задумываться о том, что случилось с хозяином этого шелома, вот совсем не хочется!
А по совести сказать, я рассчитывал, что мне предложат остаться в тылу — все-таки по голове прилетело не слабо. Плюс князь как-никак! Но нет, тут похоже все раненые, держащиеся на ногах (кроме уж откровенно изувеченных) возвращаются в строй — вон, даже сильно побледневший Никита с перевязанным наспех глазом не уклоняется от сечи… Да он, как кажется, даже не покидал седла! Хотя и не смог участвовать в первой конной сшибке…
Нет, я мог бы сейчас и просто «соскочить», сославшись на «потемнение в глазах». Да даже не объяснять ничего ратникам — просто послать их вперёд, а самому остаться позади!
Я же князь, как хочу — так и будет!!!
Вот только… Только здесь и сейчас так не делается — меня просто не поймут. Потеряю уважение, а с ним и дружину: гриди же не рабы, не привязаны ко мне, найдут и другого князя… Более честного и смелого. Вон, кстати, весьма наглядная иллюстрация в виде великокняжеского стяга с ликом Спасителя, гордо реющего над рядами воев большого полка. А там, где стяг, там и великий князь Дмитрий Иоаннович — с людьми значит, никуда не бежит!
Хотя на самом деле…
На самом деле князь пошел дальше, решив разделить ратную судьбу простых ополченцев, рискуя испить вместе с ними из одной горькой смертной чаши. И, пожалуй, дальнейшая история этого выбора весьма наглядно демонстрирует, что война — штука весьма непредсказуемая. Боярин Михаил Бренок, коему князь отдал свою броню и облачение, стоит сейчас в глубине рядов большого полка и охраняется отборными дружинниками московского двора — но ему суждено погибнуть вместе с телохранителями у великокняжеского стяга… В то время как сам Дмитрий Иоаннович, последовавший вначале в сторожевой полк, потом в передовой (коли мне не изменяет память), затем сражавшийся в рядах большого полка, будет оглушен в сече — но уцелеет. По одной из версий, потерявшего сознание князя оттащит в сторону Андрей Ослябя, фактически спрятав Дмитрия от ворогов у поломанной березки…
Интересно только, как же татары доберутся до великокняжеской охраны? Пока что у наемников-черкесов дела в центре идут не особо важно — визуально их даже потеснили, несмотря на кажущееся численное превосходство врага!
Додумать свою мысль я не успел. Сблизившиеся с нами татары вновь начали обстрел:
— Щиты!!!
…Следующий час битвы (по ощущениям больше — но, судя по ходу небесного светила, прошел именно час) мы дважды успели сходить в «копийный напуск», отгоняя зарвавшихся татарских лучников. Оба раза — не особо успешно: выбили из седел не успевших сбежать всадников, всего несколько десятков… Но по прихоти татарского темника ордынцы пока не повторяют приема с атакой своих багатуров сквозь ряды степной конницы.
В свою очередь, и Андрей Полоцкий ни разу не позволил дружинникам вырваться вперед и продолжить преследование поганых. Пока он лишь меняет отдельные тысячи дружинников после каждого «забега».
И судя по всему, тактика нашего воеводы оказалась полностью оправданной. Ибо Мамай наверняка специально провоцировал наш полк на преследование — готовя встречный удар в левый фланг полка из центра своего войска!
Однако же, не дождавшись опрометчивых действий от многоопытного сына Ольгерда, беклярбек Ак-орды решился использовать крупный резервный отряд тяжелой конницы уже против большого полка. Ратники которого, к слову, успели очень сильно вымотаться за время сечи с горцами! Это же не римские легионеры, по ходу схватки меняющиеся рядами — тут кто стоял впереди, тому и все «шишки»…
По сигналу барабанов, ударивших в глубине рати поганых, черкесы пусть и не сразу, но расступились по центру, дав ордынским всадникам довольно широкий коридор — и те поначалу неспешно двинулись сквозь него. Очевидно, маневр был продуман и обговорен с наемниками заранее, как один из возможных по ходу боя… Более того, вслед за тяжелой конницей в открывшийся «коридор» потянулись и легкие всадники — и до меня, наконец, дошло, КАК же татары доберутся до московской дружины!
…Трагедия развернулась, когда Елецкая дружина — как и вся наша поредевшая тысяча — оказалась в середине строя полка, пройдя очередную ротацию… Именно в этот момент разогнавшиеся со ста метров багатуры врезались в ополченцев, врезались на моих глазах — тараня русичей длинными чжидами!
И даже не заметив пары десятков зазевавшихся черкесов, также сгинувших под копытами ордынских скакунов…
Ополченцам же, как оказалось, просто нечем было встретить ордынцев — ибо все копейщики передового полка или давно сгинули, или рассеялись в рядах полка большого. И даже сулиц, чей дружный залп мог бы остановить (или хотя бы замедлить!) удар катафрактов Мамая, также не осталось… Ничего не смогли поделать и лучники, за десять секунд галопа ордынцев успевшие выпустить две, от силы три стрелы.
А воев с самострелами, рассеянных по всему полку, уже не удалось собрать в кулак у точки вражеского удара…
На моих глазах строй русских пешцев в центре просто лопнул — а избежавшие тарана ополченцы подались назад, во множестве погибая под копытами татарских коней, да нещадно истребляемые в спину ударами сабель и точно разящими стрелами… Пытаясь хоть как-то помочь соратникам, навстречу багатурам двинулись московские дружинники — чей «копейный напуск» вполне мог остановить таран поганых! Но двинулись бояре медленно, сквозь ряды нерасторопных пешцев, не сумевших вовремя разойтись и организовать встречный коридор.
Коим дружинники могли бы проскакать навстречу ворогу…
К сожалению, только в теории. Но на практике нашим предстоит рубка грудь в грудь. По ходу которой вои московского двора уже не получат никакого преимущества над ордынцами…
И одновременно с ударом по центру Мамай бросил отборные части своих багатуров против левого фланга русского войска — предварительно измотав русичей длительным обстрелом лучников… Все, что происходит на противоположном крыле битвы, мне сложно разобрать из-за удаленности и закрывающей обзор сечи в рядах большого полка. Но все же стремительный рывок множества татарских бунчуков, возвышающихся над головами ордынских всадников — и направленных против полка левой руки! — было сложно не заметить…
Сколь мне не изменяет память, по фронту левого крыла русичи были защищены естественной преградой в виде неглубокого овражка или балки. Однако это же препятствие не позволило дружинникам эффективно использовать «копийный напуск» против татарских и половецких конных лучников… Более того, результатом вражеского обстрела стало решение командующих полком Василия Ярославского и Феодора Моложского отвести первую линию дружинников назад.
Также очевидно, что приближение багатуров скрыла масса конных стрелков. Когда же катафракты подняли бунчуки и ринулись в атаку, у стоящих впереди русских «рыцарей» не хватило ни времени, ни пространства для разгона, чтобы как следует ударить по врагу и остановить его на гребне овражка!
Нет, безусловно, первые ряды ордынцев русичи смяли. Но опрокинуть всю массу татар, миновавших естественный оборонительный рубеж, и сбросить их вниз, наши уже не смогли… А в вязкой сече грудь в грудь, повторюсь, «рыцари» над «катафрактами» преимуществом не обладают — личный опыт уже имеется…
И да, в такой драке очень многое решает численность. А этим преимуществом на левом крыле битвы пока что обладают именно татары…
Конечно, ордынцы также не смогут сходу опрокинуть русских дружинников — под началом Глеба Брянского в бой еще успеет вступить вторая линия всадников из числа владимирских и суздальских ратников. И их таран заметно замедлит поганых — впрочем, не переломив в корне ход боя на левом фланге…
Нет, судьбу сражения решит лишь атака засадного полка.
Но все это случится после — а пока враг теснит московскую рать. И даже осознавая, что русичи все равно возьмут верх, и что могуществу Мамая именно сегодня настанет конец, как же тяжело мне смотреть на катастрофу гибели большого полка…
По центру поля боя все успело смешаться — и пешие теперь сражаются бок о бок с конными. Впрочем, поганые действуют весьма умело и более эффективно, нежели наши ополченцы. Так, если ударный отряд ордынцев, буквально разрубивший полк надвое, уже сошелся в рубке с московскими дружинниками, то воспрявших духом касогов и прочих наемников успешно поддерживают татарские лучники. Они не лезут под удары секир или кистеней, ослопов ополченцев — вовсе нет! Они остаются за спинами собственных пешцев, посылая стрелы в упор — при этом имея возможность точно выбрать цель, находясь банально выше сечи, но и в непосредственной близости от нее…
И столь эффективное использование конных стрелков, увы, дает ордынцам огромное преимущество. Степняков, впрочем, выцеливают уже наши лучники — но в хаосе сечи объединиться в крупные отряды и вновь обрушить на врага залповый «огонь», уцелевшие стрельцы уже не могут… Н-да, тяжело смотреть на гибель своих — даже осознавая, что все, вроде как, происходит не по-настоящему.
Наверное…
Наверняка, ага.
Но все-таки тяжело…
В какой-то миг я невольно дернул поводья влево, намереваясь послать Беляка в сторону воев большого полка! Но тотчас остановился, ругая себя последними словами… Ну, вот кому будет лучше, если я сейчас полезу в самое пекло — и сгину там ни за что⁈
Да никому лучше и легче от этого не будет — особенно мне, завалившему проект на самом старте! Нет, пусть все идет своим чередом, так что…
Звук сигнального рога вновь поплыл над рядами всадников полка правой руки — очередная ротация. Я тяжело вздохнул, подумав про себя, что у рискнувшего поставить все на последнюю атаку Мамая не осталось тяжелой конницы в резерве. И что Андрей Полоцкий уже сейчас мог бы успешно ударить нашими дружинами… Но тот не ослушается приказа, не нарушит первоначальный план битвы.
Да и потом, в случае успеха наш удар заставил бы Мамая отозвать часть уже сражающихся багатуров — что неминуемо снизило бы эффект от вступления в бой засадного полка…
Мы уже двинулись вперёд — но вдруг в поле моего зрения попала остроконечная монашеская шапка-куколь с характерным таким крестом схимника! Неужели Ослябя? А ведь тот, по одной из версий, сражался как раз подле князя…
А что будет, если мои дружинники в этой сече помогут Дмитрию Иоанновичу? Если мы сумеем защитить его, будем сражаться с ним бок о бок⁈ Так я после битвы — коли уцелею! — заполучу предельное расположение великого князя!
А значит, теперь игра все же стоит свеч…
— Дружинники, братья! Поможем соратникам! Чем бесплодно гонятся за татарами, лучше рубить поганых в доброй сече!!!
Несколько картинно, но, наверняка торжественно потянув меч из ножен (да, это готический клинок с узким острием!), я решительно пришпорил Беляка. За мной тотчас последовали ближники (Алексей, Никита и Михаил) — а также знаменосец Андрей, гордо воздевший стяг с образом Георгия Победоносца над нашими головами… Следом же потянулась и вся уцелевшая старшая дружина, к которой присоединились три десятка выживших в перестрелке с татарами конных лучников.
Всего пятая часть Елецких порубежников уцелела — хотя больше половины их потерь пришлось на раненых, отправленных ныне в тыл… Если повезет — оклемаются, выздоровеют, вернутся в строй.
Да, именно так. Особенно, если мне удастся спасти обозы с нашими ранеными от литовцев Ягайло…
— Дорогу, братцы! Дайте дорогу!!!
Я правлю коня в сторону, где заметил одеяния схимника — коего сейчас, кстати, уже не наблюдаю. Тем не менее, сворачивать с пути я не намерен — и ополченцы, заслышав мой крик, с вящей радостью расступаются, чтобы пропустить вперед конных дружинников в тяжелой броне!
Замечают нас и татары; степные лучники начинают прицельно бить именно в нашу сторону. И я вновь закрываюсь павезой, заодно прикрыв нижним концом щита-трапеции и голову жеребца…
— Твари!
Очередная стрела с бронебойным наконечником, прошив кожу и дерево защиты, угодила-таки в левую руку! Правда, павеза заметно погасила убойную мощь вражеской стрелы — так что ее граненое острие, пробив сталь наруча, едва-едва углубилось в плоть… Но боль подстегнула меня, заставив заорать во все горло:
— Да дайте дорогу, смерды! Конем стопчу!!!
Заслышав мой яростный рев, ополченцы принялись еще быстрее расступаться в стороны, дав дорогу ко врагу — и образовав довольно широкий, глубокий коридор в своих рядах… В него было попытались ворваться пешие черкесы — но я уже разогнал Беляка, бросив его в тяжелый галоп!
Да на скаку прикрыв голову жеребца щитом — не только защищая его, но и закрыв животному обзор, чтобы не пугалось…
Несколько кратких мгновений бега… Удар! И тяжелый боевой конь на разгоне врезался в горцев, не успевших отпрянуть назад! Ближнего татарского наемника безжизненной куклой отбросило назад так, словно в него влетела машина…
Что впрочем, не очень далеко от истины.
Словно кегли, отлетели в стороны еще трое черкесов, не успевших убраться с пути Беляка. А один несчастный, упавший под копыта коня, гортанно вскричал — чтобы тотчас навеки смолкнуть под копытами скакунов дружинников, следующих за мной, и также перешедших на галоп… Ближний ко мне конный лучник попытался было рвануть в сторону — да куда там! Пешие наемники обступили его очень плотно, не сбежать… А спустя пяток секунд я его настиг — склонив клинок параллельно земле и нацелив его в туловище ордынцы, словно копье!
Хотя вернее будет вспомнить про кончар…
Узкое острие готического (или зауженного романского) меча с пугающей легкостью, практически без сопротивления вошло в человеческую плоть — да на разгоне скакуна! Клинок насквозь прошил беззвучно обмякшего в седле татарина — в то время как Беляк на скорости проследовал вперед, врезавшись в толпу черкесов… Я попытался было удержать рукоять меча — и даже освободить его! — но не рассчитал скорости жеребца и глубины «пробития»… Так что кисть мою лишь рвануло, пронзив болью — в то время как меч так и остался в теле сползшего на землю ордынца…
Обезоруженный на несколько мгновений, я едва-едва успел сорвать с седельного крюка темляк булавы — страшась, что обступившие меня горцы успеют подрезать сухожилья на ногах коня! В принципе, так наверняка бы и случилось… Если бы следующие позади дружинники не врезались бы на разгоне в толпу вражьих пешцев! Безжалостно рубя их и давя копытами тяжёлых скакунов…
Пользуясь мгновением относительной безопасности, я огляделся по сторонам, в поисках куколи схимника — но не нашел ее. Огляделся еще раз, рассчитывая увидеть поблизости небольшую рощицу или даже одинокую березку, чей ствол вроде как уже сломан (или будет сломан) — и под которой Ослябя должен был укрыть оглушенного князя… И вновь не смог ничего разглядеть в хаосе сечи!
А затем, отбросив все сторонние мысли, я послал Беляка вперед — к очередному конному татарскому лучнику! Сумевшему уйти в сторону от тарана Елецких дружинников — и на моих глазах пославшего бронебойную стрелу в спину моего ратника…
— Иди сюда, тварь!!!
Кровь ударила в голову, а здравый смысл и расчетливость наконец-то уступили боевому азарту. Полностью проникнувшись рубкой, я повел Беляка к цели , к врагу , желая лишь воздать ему за смерть — или ранение моего воина! Правда, на меня тотчас ринулся пеший наемник с коротким копьем, пытаясь уколоть им справа… Но уже походя я ловко обрушил увесистое навершие шестопера на ничем не прикрытую голову ворога, проломив ордынцу череп!
Однако же в следующую секунду срезень татарского лучника, заметившего опасность, полоснул точно по ноге взвизгнувшего коня, резко сбавившего ход. Почувствовав, что Беляк теряет подо мной равновесие, я в свирепом отчаянии метнул булаву, надеясь хоть как-то дотянуться до врага! И к моему вящему изумлению, сделав несколько оборотов в воздухе, шестопер врезался в лицо лучника ребристым навершием; густо брызнуло красным, а сильно дернувшийся от удара поганый тотчас рухнул на землю…
Но тотчас и мне самому пришлось спрыгнуть с седла вправо — в сторону от падающего Беляка. И лишь в последний миг я успел схватиться за рукоять чекана — на клевец которого практически напоролся при кувырке, амортизирующем падение!
Ещё и в полах плаща едва не запутался… В общем, свезло, что обошелся без травмы!
Рухнул и мой конь; но оказавшись на земле, жеребец замолотил копытами, отгоняя вражеских пешцев — и тем самым прикрыв мне спину.
В свою очередь сам я, едва поднявшись на ноги, только что и успел подставить павезу под рухнувшую сверху саблю очередного врага! Но сместившись подшагом влево и скрутившись корпусом так, чтобы горский клинок «стряхнуло» со щита в сторону, я отчаянно рубанул сверху вниз, целя справа… Вогнав узкое лезвие секиры точно в сочленение шеи и туловища черкеса!
И тут же вырвал боек из глубокой раны, чтобы шагнуть вперед — и вторым же ударом перерубить лицо зазевавшегося ордынского наемника, не успевшего подставить щит под рухнувшую сверху секиру!
— Бей!!!
Удар очередного противника, налетевшего слева, принимаю на павезу — но прежде, чем я рубанул бы в ответ, его сносит удар передних копыт Алешкиного скакуна!
— Княже, давай в седло!!!

Дорогие наши читатели! Очень надеемся, что вам понравился ознакомительный фрагмент — и также просим вас дать обратную связь в виде отзывов о прочитанном. Понравилось ли вам уже опубликованное описание битвы, или нет? 
И если понравилось — уж не жадничайте, поставьте сердечко ❤️ роману)) 

Глава 7

Глубоко вдохнув студеный в осенний вечер и влажный от близости реки воздух, я резко закашлялся — даже близость Дона не спасает от тяжкого запаха крови и нутряных нечистот, заполонивших собой всю округу! А что уж говорить о центре поля боя, где на месте большого полка и полка левой руки теперь лежат вповалку тысячи трупов⁈
Нет, безусловно, есть что-то хорошее в том, что меня отнесли к раненым! Иначе таскал бы сейчас мертвых, «убираясь» за собой — ну, или руководил бы процессом, теряя сознание от бьющей в ноздри вони…
Вот она, вся нелицеприятная правда любой войны — грязь, кровь, вонь, трупы, несправедливость… Впрочем, сегодня на счет последней говорить все же неуместно — ведь русичи вышли биться за свои семьи, за свой дом и землю с ордынцами, как должны были выйти сражаться с татарами еще в далеком 1237-м!
Хотя с другой стороны, та же битва у Коломны, по всей видимости, не очень-то и уступает Куликовской сече масштабом и численностью сражающихся. Просто татар там было куда как больше, и вступали в битву они отдельными туменами… Получаются, что владимирская и рязанская рати успели разбить два, а то и три тумена, убив Кюльхана — сына Чингисхана и командующего передовыми силами монгол. Но также успели и до предела вымотаться — а потом на владимирских ратников навалились свежие силы врага…
При таких раскладах и у Дмитрия Иоанновича (интересно, его уже можно величать «Донским»?) не было бы никаких шансов взять верх в битве!
Слава Богу, Мамай имел лишь полуторакратное превосходство в живой силе — благодаря смелому маневру великого князя, перешедшему Дон, татары не успели объединиться или получить помощь от литовцев…
Да, сеча вышла знатная — а вот мои эмоции и даже авантюризм меня едва не сгубили… Погнавшись выручать Ослябю — а в перспективе и самого Донского — я в итоге подставился сам и подставил своих дружинников, пусть и сохранив жизни многим ополченцам.
Но что я получу от них, кроме горячей благодарности⁈ Ровным счетом ничего! А вот на что мне тереть рассчитывать с дюжиной порубежников и пятнадцатью дружинниками-гридями⁈ К слову термин, имеющий явно варяжские корни, давно вышел из употребления, но все время вертится у меня на языке…
Нет, моих  раненых так-то с полсотни наберется — тех, кто имеет шансы пойти на поправку и в конечном итоге взять оружие в руки. Но тут все весьма зыбко — раны любого воя могут воспалиться, и тогда шансов практически нет…
А, кроме того, огромная опасность исходит от подлого Ягайло и его литовцев, намеревающихся напасть на обозы с русскими ранеными и перерезать всех их беззащитными! Подорвав военный потенциал Донского и его союзников раза так в полтора… И вот как теперь мне помешать выродкам с тремя неполными десятками дружинников — да еще и будучи раненым⁈
Надо думать. Думать, думать, думать…
Ладно, вроде как хоронить павших да собирать трофеи (железо в великой цене!) будут еще дней восемь примерно — если меня память не подводит. Да и у самого из ран только порезы, царапины да ушибы. Правда, болят все — и кажись, уже жар подступает…
Н-да, помочь великому князю я не смог — и даже поучаствовать в его поисках не сумел. А все потому, что после удара засадного полка в тыл татарам, подставившим Боброку спину (и уже контратакованным у Непрядвы рыцарями Дмитрия Ольгердовича), а также после решительного натиска полка правой руки — и общего бегства поганых… После этого моя правая рука, коей приходилось рубиться едва ли не с час, налилась чугунной, неподъемной тяжестью. И я просто осел наземь там, где стоял — уже не в силах бежать, драться, кричать… Даже просто говорить. Чудовищно хотелось пить — и, наверное, даже заплакать, выпустив колоссальное напряжение последнего часа боя.
Не знаю вообще, как удалось уцелеть… Броню посекли страшно, а в броне ведь были и уязвимые места — на ногах и в подмышках, не очень хорошо защищенной шее, на лице. Щит размолотили в лохмотья — а заканчивал я бой не с собственным легким чеканом, чье древко переломилось при очередном отчаянном ударе, а с простой секирой ополченца.
Кстати, более тяжелой…
И все же я уцелел — не один конечно. Старались прикрыть, защитить мои ратники, Алексей вон даже коня уступил! Ну, так его жеребцу чуть позже подрубили передние ноги, и я едва уцелел при втором падении… Плюс сами ополченцы неплохо так поднажали на черкесов, цементируемые бронированными дружинниками, словно части РККА «коробочками» 22-й танковой дивизии под Брестом! Или 2-я десантная дивизия на Орбогоне мониторами 4-го флота, спустившимися на низкую орбиту… Отдельно стоит вспомнить и про моих порубежников — также вставших за спины ополченцев и до последнего перестреливающихся со степняками!
Короче вместе — выстояли.
Лишь бы теперь не загнуться от заразы в казалось бы, не столь и опасных порезах…
Да, больно — и мутит. И вновь очень хочется пить… Стараясь хоть как-то отвлечься, я прикрыл глаза, принявшись перебирать в памяти все то, что было мне известно о Куликовской битве — и сравнивая это с тем, чему сам я стал свидетелем… И тут мне невольно вспомнилась полемика историков двадцать первого века, много копий сломавших в жарких спорах о Куликовской битве.
В принципе, уже тогда всерьез заговорили о явно завышенных цифрах по числу сражающихся. Завышенных по сравнению с более ранними оценками в сто пятьдесят тысяч воинов Донского, двести тысяч татар Мамая… Историки решили довериться экономическим расчетам (хоть и весьма условным, и довольно приблизительным), согласно которым русская рать не могла исчисляться более, чем десятью тысячами профессиональных дружинников. Что в принципе, с учетом «утяжеления» брони в 14-м веке, вполне себе справедливая цифра — по крайней мере, мне так всегда казалось…
Также сравнивали Куликовскую сечу с известными сражениями «текущего» периода. Например, с нашумевшей битвой при Креси, где на стороне сильнейшей своим рыцарством Франции и войска короля Богемии сражалось не более двадцати — двадцати пяти тысяч воинов, а на стороне англичан — от десяти до пятнадцати тысяч человек. Или же поле боя у Грюнвальда, где сошлось навскидку тридцать пять — сорок тысяч воинов с обеих сторон, если брать реальные расклады…
Хотя приводились и иные, чуть более поздние примеры отечественной истории. Ведь в начале семнадцатого века, уже после всех поместных реформ, судьбу России на Девичьем поле решила схватка десятитысячного войска Дмитрия Пожарского — и польского корпуса Ходкевича, исчисляющегося примерно в двенадцать тысяч шляхты и боевых слуг-«почта»… Конечно, можно списать малочисленность «московитов» на разразившуюся ранее Смуту, выкосившую русское войско. Но ведь и ранее у лучшего русского полководца Михаила Скопина-Шуйского во всех его громких, победных битвах было не более пятнадцати тысяч воинов.
И, наоборот, в одной из решающих схваток Смутного времени, битве при Клушино, со стороны ляхов участвовало аж «целых» шесть, максимум семь тысяч польских «рыцарей», крылатых гусар!
Да даже при Молодях русская рать оценивается в двадцать-двадцать пять тысяч человек. А войско Крымского ханства в сорок, самое большое шестьдесят тысяч нукеров — это с учетом ополчения турецких городов и янычарского корпуса (по всей видимости, большей части охраны Перекопа). А также присоединившихся к хану любителей пограбить, всяких там ногаев и черкесов…
Это все к чему: Мамай — темник вовсе не целиковой Золотой орды, а только ее части — Ак-орды или Белой орды, включающей в себя как раз Крым, Кубанские и Донские степи. И потом, Куликовской битве предшествовала «Великая замятня» Золотой орды, собственное Смутное время татар, длившееся ни много, ни мало — двадцать лет! Плюсом сеча на Воже, где Донской разбил крупный корпус Бегича — вынудив Мамая занимать денег у генуэзцев и искать наемников со всех сторон, заключать союзы с Ягайло и Олегом Рязанским… Кроме того, в летописях, если мне опять-таки не изменяет память (!), на стороне татар в Куликовской сече упоминается как раз три темника, то есть командира десятитысячных корпусов… С учетом же того, что ордынцы пока делают ставку на крупные отряды тяжеловооруженных — а значит, и очень дорогих багатуров, то странно думать, что беклярбеку удалось собрать войско, как минимум в два раза превосходящее степную конницу крымского хана, не тратящегося на содержание катафрактов!
Ну а с другой стороны, будь у самого Донского целых пятнадцать тумен… То есть даже больше, чем у Батыя в свое время! А ведь внук Чингисхана с четырнадцать туменами прошел боями Волжский Булгар — и сокрушил его оборонительный союз с мордвой, буртасами и половцами. Затем с тяжелыми боями и осадами прошел всю Русь — правда, в несколько заходов… А после, разделив силы, разгромил еще и Польшу с Венгрией, зацепив Болгарию на отходе!
Короче говоря, с пятнадцатью туменами русских ратников Дмитрий Иоаннович вполне спокойно нагнул бы соседнюю Литву так, что никто и никогда о ней уже не вспомнил бы! А заодно уж и выпендрежников-пшеков, захвативших часть исконно русских земель Галицко-Волынского княжества, а заодно и Тевтонский орден… Ну а что? Тевтонцы при Грюнвальде в 1410-м (то есть через тридцать лет) выведут тысяч тридцать рыцарей и кнехтов по самым заоблачным меркам (а на деле раза в три меньше). В свою очередь, объединившиеся поляки с литовцами выставят от шестнадцати до сорока тысяч… Ну то есть даже семьдесят тысяч всех вместе, что цифра прям максимально заоблачная — так ведь у Дмитрия-то в два раза больше! Порвет и не заметит…
В общем-то, имей сто пятьдесят тысяч воинов, Донской вполне мог осуществить мечту чингизидов о походе к последнему морю — причем ограничиться не Адриатическим, подобно татарам, а по честному дойти до Ла-Манша!
Ладно, шутки в сторону. Действительно, Дмитрий при тотальной мобилизации дружин подконтрольных князей, созвав всех своих союзников, мог выставить в поле не более десяти тысяч дружинников — но ведь речь-то только о дружинниках! Не о городских полках и русском ополчении…
Жарче же всего споры о Куликовской битве разразились после археологических изысканий Олега Двуреченского, «нашедшего» Куликово поле. И последующих выводов «историков»-популистов начала двадцать первого века, когда стало весьма популярно утверждать, что на Куликах дралась одна только конница. Ибо размеры поля Двуреченского просто не позволяли разместить на нем более пяти-шести тысяч всадников с обеих сторон…
С легкой руки археологов, а заодно и прочих популистов все литературные и летописные свидетельства, жития святых с описанием всех Куликовских подвигов были признаны ложными. Соответственно, «отменили» и деления на полки, и удар из засады — хотя прием с точки зрения логики и искусства войны настоящего  времени логичен и обоснован, и был популярен еще при Субэдэе.
Не было и благословения Сергея Радонежского, и святых иноков на поле боя, схватки Пересвета и Челубея. Хотя «Божий суд» перед началом битвы был популярен и в более ранние времена (князь Мстислав Владимирович и касожский вождь Редедя), и в более поздние. Так, битва при Бычине 1588 года между польско-литовской армией и австро-венгерским войском началась с дуэлей элеариев, отборных всадников!
И естественно, по версии популистов, не было и никакого личного подвига Дмитрия Донского, поменявшегося доспехами с Бренком…
Дальше — больше. Объясняя отсутствие пехоты в сражение, ряд «историков» пришли к выводу, что имела место быть чисто «феодальная разборка». То есть, когда два сеньора выходят померяться силами — и по результатам схватки определяют зоны влияния и контроля, размениваясь землями и живущими на них крестьянами, не трогая последних. А что же, это ценный ресурс с точки зрения феодалов! И вообще — средневековье на дворе, какое такое ополчение, какая такая пехота на поле боя? Только сеньоры, только рыцари с обеих сторон…
А главный вывод — как крестьянам, так и простому обывателю Московской-Рязанской-Литовской Руси было вообще пофиг, кто над ними сеньор: Дмитрий ли Донской, Олег ли Рязанский, Ягайло или Мамай. Никакого национального самосознания, никакого патриотизма! Раз понятие последнего появилось едва ли не в 19-м столетии, то значит и никакой любви к Родине, никакого национального самосознания, никакой жертвенности в 14-м веке быть и не могло…
В общем, пришли к мнению, что добрый Мамай ограничился бы разгромом Донского в сече, после чего милостивого отпустил бы Дмитрия Иоанновичу в Москву, собирать дань — чтобы все было по-старому. И крестьян никто бы не тронул — ибо ценный же ресурс!
Интересно только, «популисты» вообще знали, что тот же Батый, пройдя через всю Русь, не щадил ни крестьян, ни горожан, истребляя всех едва ли не подчистую? Тому пример Рязанские санитарные захоронения с огромным числом варварски казненных, включая женщин и детей — в городе, что после 1237 года так и не возродился… И ведь Рязань в этом списке далеко не единственный навеки погибший град (новая Рязань — это домонгольский Переяславль-Рязанский); уничтоженные и целиком исчезнувшие города и крепости исчисляются сотнями…
Да, кто-то робко говорил о том, что Батый шел покорять Русь, и устроил геноцид, изначально не собираясь делать из русичей данников. Но их более эрудированные оппоненты напоминали о карательных походах Дюденьвой и Неврюевой ратей, Ахмыловой и Федорчуковой. Каратели оставляли за собой безжизненные пепелища на месте уничтоженных ими весей и взятых штурмом городов — и они лютовали как раз в период владычества Золотой орды!
Да разве и Рязанскую землю тот же Мамай не разорял изгоном, отомстив Олегу за разгром на Воже — за год до Куликовской битвы⁈
Хотя кто-то и эти аргументы пытался назвать фольклорной выдумкой летописцев или переписанной при Иване Грозном истории…
Но вот сторонники этих теорий, также известные как «любители баварского», не представляли себе реалией средневековья на Руси, на границе со степью — где война зачастую шла не за влияние и ресурсы, а на истребление… Да и в той же Европе идеальная для простых крестьян ситуация разборки сеньоров исключительно друг с другом, на самом деле вовсе не правило, а скорее исключение. Или «историки»-популисты просто не слышали про тактику рейдерских набегов англичан во время Столетней войны, известную как «шевоше»…
Да, о пехоте на поле боя. Так ведь даже в феодальной Европе четырнадцатого века пехота играет важную роль в бою. Примеры? Да сколько угодно — хоть битва при Креси, где даже английские рыцари (всего-то полторы тысячи) спешились, усилив порядки своих лучников и копейщиков. Причем битва длилась не один, а два дня — и на второй англичане атаковали и разбили опоздавшую к бойне рыцарей французскую пехоту! 1346 год, 34 года до Куликовской битвы.
Еще пример, битва при Фолкерке — 1298 год, 82 года до Куликовской битвы. Причем речь не про знаменитые шотландские шилтроны, а именно английскую пехоту… Ведь ее атака позволила перестроиться уже потерпевшим поражение рыцарям и вернуться в бой! А также перебить стрелков противника, обеспечив перевес собственным лучникам…
Вообще, каждый рыцарь имел за правило привести с собой «копье» — несколько воинов или боевых слуг, что могли драться как пешими, так и конными, иметь как стрелковое вооружение, так и самое простое оружие ближнего боя. Так что вывод про одну лишь конницу на поле боя — был прям вот натянут на глобус!
Ох, а уж сколько копий было сломано в спорах об ополчении, сколько проведено исторических параллелей! Если мне память не изменяет, то ближайший пример — это конец 13-го, начало 14-го столетий. Знаменитые шотландские ОПОЛЧЕНЦЫ в шилтронах (плотном строе пикинеров) побеждают англичан сперва на Стерлингском мосту, потом здорово месят рыцарей при Фолкерке (поражение терпят из-за английских лучников) — и, наконец, берут реванш при Баннокберне в 1314 году… 66 лет до Куликовской битвы. Далее — швейцарские баталии, ополчение свободных Швейцарских кантонов, ставшие образцом пехоты копейщиков на несколько столетий. Появилась баталия — внимание! — еще в конце 13-го столетия, а впервые громко заявила о себе в 1315 году в битве у горы Моргартен, то есть за 65 лет до Куликов… Затем началась победная поступь швейцарцев по всей Европе — и также с 14-го столетия история их наемничества.
Ну и, наконец, мое самое любимое — гуситские таборы, чешское ополчение, также нагнувшее хваленое рыцарство! И первая их оглушительно громкая победа в битве на Витковой горе, 1420 год. 40 лет после Куликов, прошло не так уж и много времени…
Наконец, классические историки напоминали, что собственно русская пехота в составе ополчения не раз упоминалась не только в древних литературных и летописных источниках, касающихся Куликовской битвы — но и столетием раньше, во времена вторжения Батыя. Так, пешее городское ополчение Ладоги и часть Новгородских бояр, также сражающихся пешими, упоминаются в Невской битве. Затем, в сече на Чудском озере Александр Невский строит в центре пехоту, вперед выводит лучников, а на флангах размещает кавалерию бронированных дружинников… Во время же осады Чернигова Мстислав Глебович нанес деблокирующий удар извне, следуя из Новгорода-Северского. И если конная дружина князя двигалась верхами по берегу Десны, то по самой реке спускалась судовая рать с пехотой! Более того, многочисленная судовая рать упоминалась и в битве на Калке — ведь если конные дружины князей следовали верхами вдоль рек, то пехота оставила свои суда у Днепра!
Суда, что порубили по приказу Мстислава Удатного, дабы татары не могли продолжить за ним погоню…
Приводились летописные упоминания и городских арсеналов. Так, во время самого серьезного вторжения половцев на Русь в 1068 году, после разгрома князей-ярославичей на Альте, киевляне просили князя Изяслава открыть арсеналы и дать им оружие, чтобы они могли защитить себя от кипчаков… А уже с конца шестнадцатого века остались описи городских арсеналов пограничных крепостей — к примеру, того же Ельца. Так вот, в арсенале хранилось оружие для городских казаков — в сущности, вчерашних крестьян, соблазнившихся льготами для переселенцев на засечную черту.
То же самое ополчение, если вдуматься…
И кстати, был еще один «интересный» такой вывод, изрекаемый уже открытыми русофобами на фоне изысканий Двуреченского — что никакого решающего сражения Руси и Орды не было и в помине! По их мнению, состоялась даже не феодальная, а внутриордынская разборка между Дмитрием Иоанновичем, верным данником законного наследника и чистокровного чингизида Тохтамыша, и мятежным темником Мамаем. Типа Донской разбил последнего по приказу законного хана…
Да, это глубоко неверная трактовка событий. Тохтамыш мог повлиять лишь на казаков, хотя и сам Донской вел с ними переговоры — и помощь их никак нельзя назвать решающей. Да, следуя принципу «враг моего врага — мой друг», можно предположить сотрудничество Дмитрия и Тохтамыша в период их общей борьбы с Мамаем.
Но именно сотрудничество, а не взаимоотношения «данник — хан»! Ибо, во-первых, переставший платить дань Мамаю Дмитрий не стал платить ее и Тохтамышу — пока тот не налетел на Москву изгоном со стороны Казани. Во-вторых, Мамай хоть и является (пока что) реальным правителем Ак-орды, но действовал он до сего дня от лица полноценного чингизида Мухаммеда Булака. И пока в его власти оставался пусть марионеточный, но «чистокровный» хан, «законность» притязаний Тохтамыша была весьма спорна… Однако же Мухаммеду (Магомет-Султану, согласно русских летописей) было суждено пасть именно сегодня, на Куликах — так что измена Мамаевых мурз и их переход на сторону Тохтамыша стали теперь неизбежны…
Как я вижу все это сам, по прошествии времени? Ну, на мой взгляд, «открытие» экспедицией Двуреченского «Куликово поля» — а главное, его выводы, привели к полноценному переписыванию русской истории. Включая и «отмену», или же приуменьшение значения событий не только текущего боя, но и Калки, и Невской битвы, и сечи на Чудском озере… Где по мнению все тех же «популистов» дралось лишь несколько сотен всадников с обеих сторон! Ага…
И деление русской рати на полки, когда центр занимает пехота, а фланги — кавалерия, известное еще с 11-го века (а конкретно с битвы при Листвене), также «отменялись». Ведь согласно «открытия» Двуреченского, совершенно неорганизованная русская рать могла построиться лишь одним полком, разгромившим татар за несколько десятков минут — ведь ордынцев опрокинули первым же «копийным напуском»! Типа дурень-Мамай погнал всю свою кавалерию — и тяжелых катафрактов-багатуров, и конное степное ополчение — в лоб рыцарской коннице Дмитрия. Мамаюшка-дурачок, что тут еще скажешь? Недееспособным стал темник на старости лет… И так сильно он хотел потерпеть поражение, что втиснул всю свою конницу в узкий коридор между оврагов, балок и лесов, на крошечный участок поля, где не имел вообще никакой возможности развернуться! После чего и нарвался на таран, опрокинувший все его воинство в един миг…
Интересно, правда, как такой дурень вообще мог столько времени править Ордой, пусть даже частью ее⁈ И отчего ему так подгорало, что он решился бить русские дружины в лоб, не имея вообще НИКАКОЙ возможности для маневра⁈ Вроде как Ягайло шел на соединение именно с Мамаем, а не на помощь Донскому…
Тут стоит понимать следующее: экспедиция Олега Двуреченского на так называемое «Куликово поле» прошла после изучения местности почвоведами. А последние за несколько лет исследований сумели установить границы крошечного участка поля, никогда не покрытого лесом… В свою очередь, после его идентификации посыпались и археологические находки, позволившие утверждать, что да — поле боя найдено.
Кстати, привязкой к событиям битвы именно четырнадцатого века стала всего лишь одна серебряная ордынская монета 1353 года чеканки (не позднее), обнаружения на глубине залегания прочих находок.
Итак… Какие аргументы в итоге привели классические историки?
Почвоведы не учли, что леса растут — это аргумент номер один. Ведь если леса есть рядом, то они все время растут, коли их не вырубать. Пример тому — тот же древний Елец на Каменной горе: разрушенное татарами городище за сто лет забвения заросло густой, непроходимой чащей!
Между тем, плотное «современное» заселение района Куликова поля началось в шестидесятых годах шестнадцатого века. В этот же период стартовала постепенная вырубка местных лесов и распашка полей, приведшая к изменению ландшафта. А до того, как раз с начала четырнадцатого века, район полностью обезлюдел — но вот ранее… Ранее русичи его успешно колонизировали! И это аргумент номер два. Причем, если посмотреть на карту того же Рязанского княжества, южной окраиной которого служил Елец (и рядом с которым прошел Мамай, следуя на Куликово поле), то окажется, что точка битвы располагается севернее границы более, чем в ста километрах!
Так вот, в районе поля боя до Батыева нашествия археологи нашли четырнадцать (!) селений русичей — кои рубили леса и распахивали землю как раз вдоль рек… Соответственно, после прихода Батыя и последующих карательных татарских походов, уцелевшее население практически целиком покинуло местные земли — как тот же Елец…
Соответственно, распаханные русичами поля начали зарастать молодыми посадками. Интенсивно их уже не рубили, лес ширился с 1238 года по 1380 — 142 года. А после Куликовского сражения — разрастался еще 180 лет! Учли это почвоведы? Нет. Учел ли этом сам Двуреченский — обнаруживший, к примеру, лишь позицию полка левой руки? Судя по его же выводам, ничего он не учел — или даже «не захотел» учитывать. Быть может, кому-то показалась весьма удобной «правда» о незначительной стычке вместо эпохального сражения, выводы о которой и сделали археологи…
А они, кстати, так и не нашли массовых захоронений русичей! И это аргумент номер три. Ведь даже если принять на веру выводы Олега Двуреченского, утверждающего, что на поле боя сражалось всего несколько тысяч всадников, и дружинники Донского с легкостью опрокинули татар… Все же с тысячу русских ратников могло погибнуть? Да хотя бы несколько сотен? Все одно достаточно много, чтобы устроить одно санитарное захоронение. То есть пусть и одну, но очень большую братскую могилу — не диким же животным на растерзание русичи оставили своих павших, верно? И тем более не вывозили их с поля боя в Москву всей массой, за исключением нескольких особо выдающихся воинов… Вроде Пересвета и Осляби.
И уж тем более не могли русичи идти хоронить своих павших с поля в густую дубраву, где им пришлось бы предварительно вырубить лес и как-то его растащить, и выкорчевать пни, чтобы уже после выкопать братскую могилу… Ну и вдобавок, перенести несколько сотен тел по самым минимальным оценкам.
Увы, но в противостоянии здравого смысла и легкодоступной, а главное, легкоусваиваемой информации, где аудитории под видом фактов преподносили недалекие умозаключения, временно победила именно последняя…
Меня же более всего забавляет тот факт, что археологи Двуреченского обнаружили на своем «поле» наконечник чисто пехотного копья-рогатины, очень толстого и потому короткого. А раз наконечник специализированного оружия пехотинцев был обнаружен лишь в одном экземпляре, то и был сделан вывод, что никакого массового участия пешцев в бою быть не могло!
То есть русской пехоты как рода войск по мнению «историков»-популистов ни в тринадцатом, ни в четырнадцатом веке не было. А вот специализированное оружие пешца (!), коим рогатина и является, было!
Вот так вот — оружие есть, а пехоты нет…
Наконец, Олег Двуреченский вполне мог копать и поле-пустышку. По крайней мере, именно такой вывод сделал в двадцать первом веке местный краевед Николай Скуратов, посвятивший исследованию Куликовской битвы монографию «Свет забытой Непрядвы». Согласно его версии событий, летописная Непрядва — это не современная река Непрядва, впадающая в Дон, где Олег Двуреченских и копал свое поле. Летописная Непрядва — это современная река Перехваль. А смена названий, по всей видимости, произошла еще при сенаторе Нечаеве, «первооткрывателе» Куликово поля в девятнадцатом столетии…
Правда, сам Скуратов сенатора в историческом подлоге не обвинял, допуская, что Нечаев был искренне убежден в истинности Куликово поля в своих личных владениях… Но по мнению Николая Прокофьевича, смена названий рек могла произойти и ранее, и что Непрядвы было изначально две — Нижняя и Верхняя. По аналогии с топонимами рек Тихая Сосна и Быстрая Сосна…
С другой стороны, бытовала также версия, что Нечаев пошел на осознанный подлог со сменой названий рек. Так или иначе, по мнению Скуратова поле Двуреченского являлось пустышкой, а все его находки — это находки, связанные с расположенным вблизи Татинским бродом… В пользу своей же версии событий лебедянский краевед приводил схожесть исторического описания поля Куликовской битвы с местностью у впадения Перехвалки (Нижней Непрядвы) в Дон. Обнаружили на данном участке и археологические находки четырнадцатого века: бойки секир, наконечники копий, сулиц и стрел, кистени. Ну и элементы конской сбруи, включая рыцарскую шпору западного образца… Наконец, Николай Скуратов указывал и на массовое захоронение, потревоженное еще в двадцатом веке, при прокладке водопроводных труб в семидесятых годах. А после и в начале девяностых, при возведении нового микрорайона села Перехваль… Жаль только, что эти останки так и не стали изучать.
Что же, версия Николая Прокофьевича заслужила свое право «быть» хотя бы как версия. И, судя по тому, что занесло меня в битву не по описаной Двуреченским модели, супер-компьютеры института при реконструкции сечи сочли его выводы совершенно неубедительными…
Вот на этой-то мысли я и почувствовал, что наконец-то проваливаюсь в спасительное сонное забытье…
Так и не придумав, что теперь делать с литовцами Ягайло.

Глава 8

…- Ну что, братец, как ныне жить-то думаешь?
Тимофей Болдырь, смуглый мужик чуть старше тридцати лет, слегка прищурил раскосые глаза прежде, чем ответить. Русич-казак по отцу и татарин по матери, Болдырь (условно «метис») немногословен, и никогда не торопится с ответом. Зато уж когда отвечает — то всегда вдумчиво и толково. Не зря уцелевшие донцы, возвращаясь домой, выбрали его головой походной станицы…
— Ныне мы будем жить, как прежде. Мамай разбит, хан Булак мертв, теперь хан Такта будет заправлять в Сарае.
Ответил казак вполне нейтрально — но одновременно с тем от моего взгляда не укрылось, как недовольно повел плечом голова. Солнечный блик отразился от полученной в дар кольчуги, снятой с побитого в сече порубежника. Донцы могли рассчитывать на многие трофеи, но из брони предпочли выбрать что полегче — что подходит именно для степного, маневренного боя…
— Сегодня Мамай разбит, завтра Тохтамыш вернет себе Сарай, послезавтра пойдет изгоном на Русь — потому как Димитрий откажется платить дань Орде. По его приказу вместе с татарами вернетесь ворогами? А кровь значит, что вместе пролили казаки и русичи на Куликовом поле — то выходит, просто водица? А вера одна — побоку, коли хан-магометанин пошлет вас на Русь воевать⁈
Голова смежил веки, не спеша отвечать на непростой для него, явно каверзный вопрос. С одной стороны — служение законным ханам Золотой Орды (Булак не в счёт, по Ясе он был не вполне законным), что длится уже полтораста лет. Плюс угроза донским городкам и поселениям казаков, что давно уже стоят на виду, и чье расположение прекрасно известно татарам.
Так что если делать выбор разумом, то однозначно подчиниться Тохтамышу…
С другой стороны, одна на всех русичей вера, что в настоящем играет куда как большое значение, чем кажется моим современникам. Здесь и сейчас христианство в его изначальном, православно-ортодоксальном варианте для простых людей является основой мировоззрения и духовным стержнем. Конечно, не все русичи имеют возможность более-менее полноценно ознакомиться с самим вероучением и лично прочесть Евангелие… Так что вера передается им на примере родителей, в форме вековых традиций (сохранив и языческие вкрапления, вроде масленичных гуляний) — и, конечно, на службах. Это если есть толковый, грамотный священник, что и Евангелие прочтет, и проповедь расскажет доступно для его прихожан… Времена «дикого» донского казачества, когда в возрожденных городках еще не будет священников, и казаки станут венчаться вокруг вербы (если, конечно, это не миф), настанут веке так в шестнадцатом… Сейчас же на территории Орды существует Сарайская и Подонская епархия, окормляющая местных православных христиан — через нее же Москва и казаки поддерживают связь. Именно Москва, потому как кафедра епископа епархии находится на Крутицком подворье… И к слову, Донского на битву с Мамаем наряду с Сергием Радонежским благословил и Сарайский епископ Матвей! Так что появление казаков на поле боя связано с указанием Тохтамыша, действительно отправившего послов на Дон, лишь отчасти…
Наконец, не последнюю роль для казаков играет и изначальное родство — да и совместно пролитая кровь действительно имеет значение! Так что… Так что, если выбирать казакам сердцем и душой, они наверняка поддержали бы Русь.
— Коли Димитрий Иоаннович не глупец, он не станет противиться воли законного хана Золотой Орды, и выплатит дань.
Я только усмехнулся:
— «Законным» до недавнего времени был Булак — но вы же пошли против него, не так ли? А с другой стороны, разве не разумнее великому князю и далее было платить дань темнику Мамаю, а не рататься с ним на Куликовом поле? Всяко разумнее… Хочешь ли ты этого, или нет, Тимофей, но вражде между ханом и князем быть — а казакам придется делать выбор.
Голова горько усмехнулся, погладив холку недовольно заржавшего коня, шагающего подле оклемавшегося Бурушки. После чего впервые за все время ответил без долгий раздумий, и без всякого напускного равнодушия:
— Так разве есть у нас какой выбор⁈
Я утвердительно кивнул, стараясь говорить как можно более внушительно и уверенно:
— Да, брат, выбор есть. Не думай, что я не понимаю твоих опасений — ведь коли казаки не покорятся хану Такте, так ударит он по вашим же городкам, и донцам в одиночку с татарами никак не сдюжить. Но это ежели в городках на Дону остаться… А вот если уйти на север, в мое княжество — так вместе от татар или отобьемся, или успеем отойти к Оке, на соединение с Димитрием. Или хотя бы семьи отправить… Ты не спеши отвечать, голова, просто подумай. Землицы у меня много, а вот людишек мало. Срубим новую добрую крепость, острожков на бродах через Сосну поставим — так я с вас никаких поборов не возьму. Только вместе стены поднимем, да поможете дозоры организовать… А так — землица чистый чернозем, жирный, непаханый! Палку по осени в землю воткнешь, так по весне побеги даст! В реках рыбы немерено, птицы непуганой полно, зверья в лесах — хоть одной охотой живи… А уж какой душистый в наших краях мед!
Болдырь по своему обыкновению не стал отвечать сразу — и я поспешил добавить:
— Тимофей, тебе решать, ясное дело, за себя — да за семью свою. Но и время у нас еще есть… Хотя бы пару лет теперь — наверняка есть. Понятно, что сниматься с насиженных мест и оставлять дом всегда тяжко… Но подумай также и о том, что замятня в Орде с приходом Такты может и не кончится. Все ваши городки — на виду, а татары про бой с донцами на Куликовом поле запомнят! Ладно придет к власти Тохтамыш, что вам поручил против Мамая выступить; но теперь ведь все мурзы и беки темника под руку хана перебегут. И коли не станет его, могут казачкам и отомстить за Кулики…
То, о чем я говорю, вряд ли когда-то сбудется. Нет, участь «изначальных» донских казаков на самом деле куда как печальнее и страшнее — но как рассказать голове о грядущей катастрофе⁈
На самом деле донцы не доживут до мести татарских мурз и беков с уходом Тохтамыша. Нет, последний ввяжется в борьбу с бывшим союзником, Тамерланом, и борьбу эту проиграет разгромно. Противостояние Золотой орды и Турана кончится масштабным вторжением Железного хромца, не знающего поражений; он пройдет огнем и мечом от Кавказа до Ельца, желая уничтожить не только Тохтамыша, но и его русских данников… Увы, после того, как «Такта» сожжет Москву и заставит Дмитрия платить дань, он будет брать ее не только золотом, пушниной и иными материальными ценностями — но и воинами. Русские ратники будут гибнуть в походах Тохтамыша на Туран, покажут себя в бою — и это приведет Тимура к мысли, что Москву надо уничтожить не только как данника, но и как источник воинов для Золотой орды…
Гибель Ельца — и моего предка, Федора Елецкого, отчаянно защищавшего деревянную крепость в течение десяти дней, выиграет время Василию Дмитриевичу (сыну Донского). Великий князь успеет собрать рать на Оке, закрыв врагу все броды. И Железный хромец развернет свою орду на юг… Впрочем, вряд ли «Темир Аскак» испугался московского воинства — есть красивая история о явлении Тамерлану Пресвятой Богородицы во сне (хотя «легенду» подтверждают не только русские летописи, но и восточные хроники). А уход врага символично совпал со встречей, то есть «сретением» москвичами чудотворной иконы Божьей Матери «Владимирская». Коей они усиленно молились… Так что судить, где легенда, а где реальный исторический факт, я не берусь, тут скорее вопрос веры… В принципе, если заглянуть в душу — сам-то я все-таки верю.
Но явление Божьей Матери могло быть если и основной, но все же лишь одной из причин ухода Тимура и чудесного избавления Московского (а заодно и Рязанского) княжества от гибели. Есть версия о попытке переворота и смуте в Самарканде; кроме того, пытая уцелевших защитников Ельца, Тамерлан мог получить более полную информацию о взаимоотношениях Москвы и Золотой Орды. А также о том, что наступать ему придется по совершенно обезлюдевшей после набегов Мамая и Тохтамыша территории, где его войско не найдет не только богатой добычи, но и даже и достаточного количества фуража и провианта.
Наконец, известен факт того, что казаки зажгли в тылу Тимура степь, лишив лошадей его воинства и скот кормовой базы. И это была весьма серьезная угроза для возвращения войска Турана в Среднюю Азию… На что Темир-Аскак среагировал молниеносно — развернув войско, он бросил его на Дон, уничтожив все казачьи городки, и добрался до Таны (Азака, Азова). Огромное число донцов погибло в боях, семьи их попали в рабство… И только малая часть вольных воинов сумела бежать на Русь, где казаки основали Мещерское, Рязанское, Севрюкское казачество. А кто-то ушел в Поднепровье, в Литву; создали на Руси беженцы и такое воинское сословие, как городовое казачество…
Но хотелось бы обойтись. И без гибели изначального казачества, и удельного Ельца — и собственно князя Федора, моего текущего «аватара»…
— Так что передай мои слова по городкам — а кто по весне явится, всех приму на службу вольными воинами! И никаких, повторюсь, поборов. Да, и еще… Летом в поход по Дону пойду, если все по-моему сложится. А уж коли вернусь — так с богатой добычей! Будем у городков становится, за долю от хабара хорошо бы зерном да мясом разжиться свежим… Всех же воев, кто захочет с нами пойти, всем дам ровную долю на дуване! Думай, казаче, думай, не спеши с ответом… Только слово мои своим ратникам скажи — да по городкам, повторюсь, передай.
Тимофей ничего не ответил, только кивнул с серьезным видом — на что я также склонил голову, после чего осадил Буруна и громко воскликнул, обращаясь к своим ратникам:
— Привал! Здесь наши пути с казаками расходятся; им на Дон возвращаться — нам же к Олегу Рязанскому путь держать…
Нормально поговорить с великим князем у меня не получилось — Дмитрий Иоаннович после боя и тяжелой травмы еще не успел в себя прийти. С другой стороны, к четвертому дню стояния русского войска на Куликовом поле я вроде как и оклемался — а вот Олег Рязанский уже засобирался следовать на юг, подальше от рати победившего Донского… Мало ли решится великий князь взыскать рязанцев за мнимый «союз» с Мамаем? Или же бегущая татарва на обратном пути попробует пограбить беззащитное княжество — в отместку за поражение⁈
Так или иначе, уход Олега ускорил трагическую развязку, что я так хочу предотвратить… В моем варианте истории события развивались по следующему сценарию: рязанский князь с большей частью войска двинул на южные рубежи своей земли, оставив на границе с Москвой лишь незначительные силы. Но те дружины, что остались, памятуя о междоусобной брани с московитами и обидном поражении при Скорнищеве, решились напасть на обозы великого князя — обозы, полные трофейного оружия и брони, а также зброи русских ратников, павших в сече.
Таким образом, нарушив итак хрупкий нейтралитет между Дмитрием и Олегом…
Но куда большее преступление совершит Ягайло: напав на отставшие обозы с ранеными, он вырежет русских воев, кои еще могли встать в строй, в значительной степени подорвав боеспособность московской рати!
Почему Дмитрий допустит такое, могу лишь только предполагать… Очевидно, что оставшись без легкой конницы, начавшей бой в сторожевом полку, Донской не сможет установить точное местоположение врага. И предположит, что Ягайло вперед его рванул к столице — пограбить Москву, покуда в ней нет полноценного гарнизона… Или же проблемы с обеспечением провизией заставят основные силы следовать быстрее. Или же из-за огромных обозов с трофеями возникнет натуральный транспортный коллапс, который разрешить одномоментно не получится…
А может все — и сразу.
Так или иначе, предотвратить трагедию возможно было двумя путями. Или убедить Донского держать обозы с ранеными исключительно подле себя — что великий князь итак попытается сделать в реальной истории, но при этом что-то пошло не так… Или же убедить Олега Рязанского первым ударить по Ягайло — возможно, в спайке с московской ратью. У рязанцев наверняка меньше воев, чем у литовцев — но зато у них есть достаточно легких всадников, способных наверняка установить точное местоположение врага.
В этом случае, если очень постараться, можно сразу же разгромить подлого литвина, заодно спаяв союз Донского и Рязанского победой над общим врагом — хотя полноценный конфликт Олега и литовцев начнется значительно позже, но… Но друзьями они не являются уже сейчас. Потому-то, недолго поколебавшись, я рванул именно на юг — второй вариант показался мне более выгодным и предпочтительным. И имея каждый по пять, шесть заводных коней, мы с дружинниками устремились вдогонку рязанцам, позволяя себе отдыхать лишь на ночных стоянках…
Встреча с ушедшими ранее казаками была скорее случайностью — хотя я надеялся нагнать и донцов, ушедших днем ранее. На казаков у меня не то что большие планы — скорее уж огромные! И я очень крепко надеюсь, что сумею перетянуть на свою сторону значительную часть «вольных воинов» прежде, чем состоится катастрофа похода Тимура…
Нагнав же походную станицу выживших, и немного проследовав вместе с донцами в менее спешном темпе (во время коротких переговоров с головой), я дал дружине отдохнуть еще примерно с час — и приготовить горячей еды прежде, чем рвануть в сторону уходящей армии Олега Рязанского…
— Великий князь, беда!!!
Олег Иоаннович чуть приподнял левую бровь, не очень весело усмехнувшись. Но при этом большие карие глава великого князя (ага, этот также именуется «великим») смотрят на меня без всякой иронии — впрочем, и без враждебности, и презрения, и без потаенного лукавства. Пока что Олег играет роль вежливого слушателя — лишь вынужденного общаться, увы, с союзником своего недруга, коим в настоящем является Донской…
Впрочем, попасть на встречу с князем мне не составило особого труда — стоило лишь догнать рязанскую рать и представиться первому же перехватившему нас разъезду своим настоящим  именем. Как никак, Елецкое удельное княжество занимает значительный участок порубежных земель, являясь полноценным соседом Рязани. Другое дело, что этот участок может показаться Олегу вполне себе лакомым — и тогда великому князю будет достаточно взять меня в полон, чтобы прибрать себе и княжество…
— Говори, Федор Иванович.
Кивком поблагодарив за возможность высказаться, я продолжил уже менее патетично, говоря кратко, по существу:
— Ягайло замыслил великую подлость — хочет напасть на обозы с увечными и добить русских воев, пораненных в сече с татарвой.
Легонько вздрогнув, Олег с сомнением покачал головой — и не меняя тона, уточнил:
— Откуда же тебе о том известно, княже?
Не моргнув глазом, я соврал, выдав заранее подготовленную ложь:
— Боярин Козельский, Тит Глебович о том прознал, и пытался скрытно уйти, предупредить князя Московского. Да литовцы погоню за ним отправили, поранили в сече… Мы в Елец возвращались, да случайно столкнулись с ними, отбили Тита — но тот вскоре от ран отошел. Только что и успел предупредить о подлости литвинов! До Димитрия Иоанновича добираться было далече, чем до тебя, великий князь — вот и я поспешил тебе о замысле Ягайло поведать.
Врал я спокойно, нисколько не дрогнув голосом, не спеша, не торопясь. Олег же задумался, нахмурив черные как смоль брови, из-за чего над прямым аристократическим носом князя проявились две глубокие складки-морщины… Наконец, он ответил — чуть более глухо и напряженно, чем ранее:
— Подлость Ягайло останется на его совести, но почему ты поспешил поведать о ней мне? Я не союзник и не друг Димитрию Московскому — в отличие от тебя, Федор Иванович. Спеши в Московский стан, может, и успеешь упредить великого князя… Я мешать и сдерживать тебя не стану.
Я благодарно кивнув, подумав о том, что будь Олег действительно столь подлым и равнодушным предателем, коим его порой рисуют историки, он ни за чтобы меня не отпустил. Ведь таким алчным и гордым людям помимо собственной выгоды нет дела ни до чужих потерь, ни до чужих бед — и в истории Руси подобных князей, увы, хватало…
— У Димитрия Иоанновича не осталось легкой конницы, способной определить, где находится Ягайло. У тебя же, великий князь, больше половины войска составляют конные лучники! Кроме того, литовцы уже наверняка знают, что ты выступил на кордон с основными силами, и не будут держать дозоры на полуденной стороне. А если и будут, то немного, и наверняка их удастся перехватить… Ты сумеешь установить, куда идет Ягайло, отправишь гонцов к Димитрию, предупредишь об ударе в тыл. А потом, коли все увяжется, рязанцы и москвичи вместе ударят по литвинам! Подумай, княже, крепко подумай — союз с победителем Мамая лишним не окажется; все знают, что ты выступил вместе с темником, хоть и не по своей воле. Теперь же грех мнимого предательства окажется смыт, союз с князем московским заключен — а общий враг повержен…
Олег Иоаннович задумчиво нахмурился, по высокому чистому лбу его пролегли складки пока еще неглубоких морщин, а умные глаза князя словно затуманились, выдавая ход мыслей правителя Рязани. Правая рука его, в свою очередь, рефлекторно огладила не очень длинную, но густую, черную с проседью бороду, скрывающую крепкий волевой подбородок… Я же, решив ковать железо, пока горячо, поспешно добавил:
— Подумай также вот о чем: разбив Ягайло и ослабив литовцев, ты сможешь претендовать на земли порубежных Верховских княжеств. И коли Москва в союзе с тобой заберет себе Тарусу с Оболенском и Калугой, то что помешает тебе самому прихватить Новосиль и его вотчинные земли? А уж там и до Козельска с Карачевым дело дойдет! Со степи же Елец твои приобретения прикроет — я мыслю возродить засечную черту в порубежье с «ковылями», подобную той, что защищала Рязанское княжество до Батыя… Главное, не распускать сейчас войско и действовать быстро, уговорившись с Димитрием! А уж местные Верховские князья, прознав про подлость Ягайло, поддержат вас обоих… Тем более, после столь громкой победы над татарвой и разгромом литвинов!
Олег Рязанский неожиданно весело усмехнулся, как-то весь аж просиял — словно принял для себя трудное, но однозначно позитивное решение, что порадовало его сердце. После чего огорошил внезапным для меня вопросом:
— Про засечную черту от татар поведай-ка поподробнее, Федор Иванович…
Нет, этот точно не подлец и не предатель!

Глава 9

Твердило Михайлович, ватажный голова Елецкой сторожи, уверенно вел вперед две дюжины всадников. Литовский дозорный разъезд заметил их с высоты пологого холма — быть может, даже древнего скифского кургана, оползшего за столько-то столетий… Литвины заняли лучшую для обзора точку — но поленились схорониться на вершине, укрывшись в густых кустах, как то приказал бы сделать опытный Твердило, не раз ходивший в степной поиск. Один, самое большое два человека на холме, оставшиеся — у его подошвы с обратной стороны так, чтобы вражий глаз не смог разглядеть дозора… А литвины или поленились, считая свой дозор лишь вспомогательным, выставленным с направления, откуда угрозы ждать не приходится. Или же нет среди них воев, воевавших с татарами, да ходивших в степной поиск!
Так что ельчане также вовремя заметили врага. Но вместо того, чтобы ринуться в его сторону спешной рысью, выдав свое намерение схватиться с литовцами в бою, Твердило повел ратников неспешным шагом, медленно, но верно сокращая расстояние до холма. Ватажный голова внимательно следил за противником — и коли литовцы поспешили бы покинуть курган, только заметив неизвестных, он обязательно бы ринулся в погоню; у каждого всадника по заводному коню, можно было попытаться догнать. Но облаченные в татарские куяки и мисюрки (имеющие хождение, впрочем, и среди порубежников), издали ельчане могли сойти и за ордынцев — да и неспешный шаг их коней, и общее спокойствие ратников должны были успокоить литовский разъезд…
И успокоили.
Еще издали голова попытался сосчитать воев противника; обычный дозор не превышает десяти — пятнадцати всадников, потому Твердило надеялся, что его воинов окажется достаточно, чтобы победить в короткой, но яростной сече. Ельчане так и вовсе ходили в степь по три-пять человек, московские же сторожи, отправленные в степь великим князем Дмитрием, не превышали полсотни мужей. Так что вряд и литовцы отправили бы в дозор более сильный, чем у его порубежников, отряд… Впрочем, приблизившись к холму, Твердило Михайлович насчитал целых девятнадцать всадников противника.
Да и голова литовцев оказался не совсем уж дурнем! Большинству ратников он приказал до поры спешиться. Но покинув седла, те достали тугие составные луки из саадаков, наложив стрелы на тетивы — и приготовились бить по приблизившимся ельчанам с высоты холма. Лишь семеро воев в прочных кольчугах остались верхами, перехватив пики — но вниз, навстречу ватаге порубежников, неспешно последовал только один литвин…
Твердило быстро прикинул шансы в быстрой, стремительной атаке на холм. Склоны пологие, лошади не очень уставшие, и при необходимости довольно быстро взлетят вверх бодрой рысью… А оставшиеся под его рукой лучники являются едва ли не лучшими стрелками в обеих сотнях Елецких сторож! Рискнуть можно, и с литвинами наверняка сдюжат — но как же не хочется терять людей после страшной брани с татарами… И так больше половины воев Твердило легли в землю на Куликах, и голове еще только предстоит посмотреть в глаза их женкам да деткам, чтобы поведать горькую правду о близких… А литвины так или иначе с десяток ратников положат — и во время подъема на холм, и в сече…
Тем более, даже сам князь Федор, вынужденный помимо рязанцев, отправить в поиск и собственную сторожу, едва ли требовал от Твердило поберечь людей!
Вот и побережем…
Твердило Михайлович неспешно разлепил уста, коротко приказав воям:
— Ждем.
После чего двинулся навстречу литовскому посланнику; не доезжая до последнего с десяток шагов, замерев у самого подножия холма, голова приветственно вскинул руку, после чего зычно воскликнул:
— Посланники великого князя Рязанского Олега Иоанновича к великому князю литовскому Ягайло Ольгердовичу, нашему верному и доброму соратнику!
Небрежным жестом руки поприветствовав Твердило, литовский переговорщик довольно грубо спросил:
— Кто посланник?
Ватажный голова невесело усмехнулся, после чего склонил голову:
— Я и есть.
Литвин же спесиво процедил сквозь губу:
— Говори.
Ельчанин негромко хохотнул прежде, чем ответить:
— Прости брат, не могу. Великим князем мне велено передать его послание лично Ягайло Ольгердовичу… Впрочем, ты можешь назвать себя, чтобы после я передал Олегу Иоанновичу имя человека, воспрепятствовавшего переговорам.
Литовец слегка изменился в лице; взгляд его стал злым — и в тоже время слегка встревоженным. Немного подумав, он ответил:
— Мы выделим тебе сопровождение, посланник. Твои же ратники пусть уходят, и возвращаются сюда не ранее, чем через два дня.
Поразмыслив пару мгновений, Твердило Михайлович согласно кивнул:
— Хорошо. Я предупрежу людей, вы же приготовьте сопровождение.
Литвин, ничего не ответив, последовал обратно на холм, голова же вернулся к порубежникам:
— Вот что, братцы. Литовцы решились силы разделить, выделят мне сопровождение — доставить послание к Ягайло… Поступим вот как: сейчас спешиваетесь, вроде как на привал становитесь — но луки держите под рукой. Когда сопровождение от литвин вниз спуститься, я стрекоча от них дам — стрелами ворогов и побьете. После чего Елизар, Михайло, Елисей и Святослав — сразу вскакивайте в седла, и вперед холма, вокруг его обходите! Вы перехватите тех, кто попытается уйти… Остальные также в седла, не медлите — и щитами прикрывшись, на курган галопом, на заводных! Те посвежее… Десяток Епифана вперед — твои пусть сразу в копье ударят. Десяток Трифона держится позади — стрелами литвинов подкуете прежде, чем в грудь сойтись!
Раздав указания старшим дружинникам и дождавшись, когда вои начнут спешиваться, Твердило Михайилович вновь последовал к холму, дожидаясь обещанного сопровождения. Впрочем, литвины насторожились, тревожно наблюдая за ельчанами, вниз никто не последовал. Тогда голова зычно воскликнул так, чтобы его услышали:
— Ратники мои с самой зари росинки во рту не держали, люди да животины устали! На короткий привал встанут, поснедать да коней на заводных сменить! Позвольте уж под вашим присмотром, чтобы татары врасплох не застали, дух перевести… Поснедают, тут же уйдут!
Все-таки поверили… Пятеро всадников — все с луками, но убрав их в саадаки, принялись неспешно спускаться вниз. Среди них Твердило заметил и переговорщика, так же издали обратившегося к голове:
— Татар в округе нет, всех московиты побили да прогнали! Да и разве вороги они нам? Пусть твои ратники лошадей сменят — и уходят, поснедают после!
— Татары могли и отколоться от разбитой орды — а союзником нам был битый Мамай, ныне не имеющий власти. Так что если надумают поганые, налетят внезапно, дозволенья не спросят… Но воля ваша — мои ратники лошадей сменят, и тогда уже уйдут.
С этими словами Твердила развернулся спиной к холму, после чего проследовал с десяток шагов в сторону порубежников, при этом издали воскликнув:
— Коней меняйте на заводных!
Обернувшись же к литвинам, практически спустившимся с холма, чуть более часто, взволнованно задышавший голова смежил веки — всего на мгновение… После чего решительно и резко выхватил левой рукой лук из саадака, а правой — стрелу с граненым наконечником из колчана! В следующее же мгновение опытный, искушенный в сечах и перестрелках с татарами дружинник по-скифски развернулся в седле — и послал стрелу точно в грудь переговорщика-литвина! Успевшего лишь осадить коня, да открыть рот, желая что-то воскликнуть… Но ударившая в грудь стрела пробила броню противника, оборвав тревожный вскрик на его губах! А густо полетевшие со стороны порубежников срезни тотчас побили оставшихся бездоспешных литвинов, только-только выхвативших собственные луки из саадаков…
Четверка названных головой дружинников немедля бросили коней в галоп, по широкой дуге обходя холм. В то время как десяток Епифана уже ринулся на холм, перехватив копья двумя руками, по-татарски… Панцирные литовцы, впрочем, также не стали ждать — и пришпорив скакунов, спешно поскакали вниз, набирая ход перед тараном! Поняв, что враг в лобовой сшибке опрокинет его ратников, Твердило отчаянно воскликнул:
— Епифан, назад! Копья за спину, луки! Трифон — бейте по копейщикам!!!
Голова успел вовремя упредить воев; подняв копья и развернув лошадей, порубежники ринулись вниз, пусть и потеряв ход. А литовцы — литовцы наверняка бы нагнали их… Если бы десяток срезней тотчас не полетел в их коней! Сильно поранив ноги трех скакунов своими широкими наконечниками с секущей кромкой, стрелы ельчане свалили их буквально на скаку, замедлив ход прочим копейщикам. Так что вои Епифана успели уйти от вражеских пик, сменив собственные копья на луки — и также принялись прицельно бить в литвинов…
Твердила также успел свалить одного из ворогов стрелой с граненым наконечником. В первые мгновения схватки в землю у самых копыт его коня впилось сразу два срезня, но голова вовремя отвел скакуна назад… Теперь же, находясь вне досягаемости вражеских стрел, он зычно воскликнул:
— Вперед, на холм! Все разом!!!
Вражеские копейщики уже перебиты или поранены стрелами русичей — или же поломаны при падение увечных скакунов; на холме осталось лишь семеро лучников, решившихся пешими встретить копийный напуск русичей. Их стрелы полетели довольно густо — литвины бьют на пределах своих сил, посылая «оперенную смерть» в воздух, лишь наложив ее на тетиву!
Но уцелевшие на Куликах ельчане — волки битые. Умело закрываясь калканами от падающих навесом стрел, вои Епифана проскакали три десятков шагов, разделяющих их с ворогом, всего за несколько ударов сердца! В то время как соратники из десятка Трифона самоотверженно перестреливались с литвинами от подножия холма, поранив двоих ворогов срезнями — да мешая им целиться…
Только одного порубежника вражья стрела поразила в горло, мгновенно забрав жизнь русича; еще двоих литовцы «спешили» на скаку, поразив скакунов — и поувечив мужей, поломанных при падении… Остальные же вои ворвались на холм, принявшись яростно колоть копьями и рубить оставшихся ворогов! И потери порубежников при взлете на курган стали единственными за весь короткий бой с дозором…
Так и не успевшим предупредить Ягайло о рязанской рати, приближающейся с полуденной стороны!

…Московский кузнец Прохор жестоко страдал от боли в сломанных ребрах… Хорошо знакомый с сырцовый болотной рудой и способный перековать ее, а после и переплавить в «уклад» (сырцовую сталь), после Прохор мог вытянуть из него проволоку, кольца которой сплетались и заклепывались в кольчугу. Или же посредством узорной сварки кузнец мог выковать гибкий «многослойный» меч с прочной режущей кромкой, хорошо держащей заточку — и в тоже время достаточно вязкий, чтобы погасить удар, а не сломаться… Такое искусство не каждому мастеру по плечу!
Потому на брань с татарами и прочими погаными Прохор вышел в добром кольчужном панцире, в шеломе, с щитом и топором, с запасом сулиц! Мог бы пойти и конным, да не приучен Прохор к конному бою… Вот и рубился кузнец с черкесами в рядах большого полка, пока щит его не размочалился от множества принятых ударов. Сам же ратник наносил ворогам жуткие, рубленные раны секирой — выкованной собственными руками!
Но при очередном замахе, когда уставший воин перехватил топор обеими руками, воздев его над головой, Прохор пропустил встречный рубящий удар вражеского клинка… Правый бок его пронзило острой болью (нападавший оказался левшой) — но кольчуга выдержала горскую сталь, а стеганный поддоспешник частично погасил удар поганого… Но все же недостаточно для того, чтобы спаси ребра кузнеца от тяжелой травмы.
Слава Богу, ранили под конец сечи — так что разгоряченный бранью Прохор обрушил-таки секиру на голову ворога, расколов тому череп! А после дотянул и до бегства поганых… Но затем жуткая боль, когда даже вздохнуть не можешь, догнала кузнеца — и теперь вот трясется последний на мешках со свежескошенным сеном, кривясь всякий раз, когда телега наезжает на кочку.
А кочек на старой Рязанской дороге ох как много…
Отвлекают в пути только неспешные разговоры с товарищами по несчастью — но сейчас Добрыня и Никита, дружинники из Ростова и Ельца, вздремнули после дневной трапезы. Добрыню подковали ударом верткой сабли по голове — свежий шрам наискосок расчертил лицо молодого, крепкого ратника, обезобразив некогда весьма приглядного ликом мужа. Теперь все переживает, как встретит его Лада, молодая жена…
Но Прохор с высоты своего возраста и опыта прожитых лет лишь посмеивался над волнениями Добрыни. Ибо, во-первых, коли по-настоящему любит, примет и увечным, стоящие бабы своих мужиков и безногими, безрукими привечают! Ну а во-вторых, коли и слабы были чувства молодой жены — сколько мужей на поле боя пало? А сколько вернется домой изувеченными, неспособными помочь по хозяйству⁈ Да на каждого уцелевшего ныне придется по две, а то и три молодых бабы, охочих до мужской ласки… А у Добрыни только лицо и изувечено, руки-ноги то на месте, да и не только они — к тому же старший дружинник в свои-то годы! Да кто от такого уйдет⁈
А коли дура совсем и все же уйдет, то с пяток пригожих вдов за его внимание бороться станут…
Никите же «повезло» поменьше — срезень татарский выбил ратнику глаз. И хотя последний, подобно Прохору сражался до конца сечи, позже рана воспалилась, у дружинного поднялся жар. Теперь уж неизвестно, переживет ли дорогу воин — или на очередной стоянке возницам вновь придется наскоро копать очередную братскую могилу, в коей и упокоится Никита под глухую молитву своих невольных спутников…
Как похоронили они ополченца Трифона, бывшего кожевенником из Владимира — и следующего на их же телеге. Его рана, оставленная татарской стрелой и воспалившаяся в пути, успела забрать вчера жизнь немолодого уже, пожившего воя… Единственное утешение — но разве достаточно оно для оставшихся дома близких, семьи⁈
Елецкий дружинник по понятным причинам был не слишком многословен в дороге, больше разговаривали Прохор и Добрыня. Как известно, говорили о бабах — а также о том, что будут делать, возвернувшись домой. Как встретят их родные — и чем встретят, что приготовят поснедать… Кузнец хоть и посмеивался над молодым дружинником, а у самого-то сердце нет-нет, да замирало при мыслях о Дуне и детках, о теплых и нежных объятьях любимой жены… Он ведь уже успел мысленно проститься с ней — когда кривой клинок черкеса врубился в крепкое тело могучего кузнеца!
…Встревоженные крики возниц и раненых разбудили задремавшего было Прохора, когда солнце перевалило далеко за полдень. Спросонья ополченец не сразу разобрал, что с закатной стороны показался многочисленный отряд конных, спешно сближающихся с обозом раненых! Одним из нескольких обозов — неминуемо отставших от войска великого князя из-за многочисленности взятых на Куликовом поле трофеев. Одного железа сколько собрали! И ведь когда его собирали, кузнец мог лишь радоваться — сколько отличного, рабочего сырья ему достанется, сколько платы получит мастеровой от княжьего двора за свои будущие труды!
А получается, что железо то боком выходит…
Стремительно сближаются с обозом неизвестные всадники, призывно, грозно трубя на скаку! Встреча с ними, как видно, не сулит раненым и возницам ничего хорошего… И ведь охраны толком нет: татар-то прогнали, кого опасаться? Так и конные же заходят не с полуденной, а закатной стороны… Неужто литовцы⁈ Но они вроде как к Москве шли — вот великий князь с войском и поспешил вперед, перехватить сынка Ольгердовского…
— Всадник на червленном стяге… Всадник, шитый серебром да с мечом белым и щитом! Ягайло это, братцы.
Голос подал востроглазый Добрыня, уже нашаривающий под мешками с сеном свой меч. Схватился за верную секиру и Прохор, охнув от резкой боли в правом боку… Да что толку-то с одной секирой, против конных⁈ Разве что телеги вкруг построить, да за ними литвин встречать…
Так уже не успеть-то кругом! И встречать ворога на деле особо некому… Какие из раненых вои⁈
Пробудился даже бредящий во сне Никита. Осмотревшись по сторонам, он лишь вначале заострил внимание на приближающихся литовцев — по всему видать, действительно решившихся напасть на раненых, покрыв свое имя вечным позором! После же елецкий дружинник перевел свой взгляд на полудень — и, всмотревшись в степную сторону, негромко произнес:
— Наши…
— Да какие наши, братец! Литвины вон, неужели не видишь⁈
Прохор не сдержал возгласа, потому как страх и отчаяние заполонили его душу: стоило ли до последнего драться на Куликовом поле и выжить в жаркой сече с татарами, чтобы теперь вот так запросто сгинуть по дороге домой⁈
Но, невольно бросив взгляд на полудень, кузнец осекся, увидев, что и с той стороны показалась стремительно приближающаяся к обозу конная рать! Заодно разглядел Прохор и вытканные на ратных стягах лики Господа и Богородицы, и образа Святых — гордо реющие над остроконечными шеломами дружинников, спешащих наперерез ворогу! И литовцы уже начали замедляться, заприметив нового противника, показавшегося из-за ближнего леса — а кузнец едва слушающимися его губами негромко повторил за Никитой:
— Наши…
И словно в ответ с полуденной стороны грозно, торжественно прогремело:
— РУ-У-УСЬ!!!

Глава 10

— РУ-У-УСЬ!!!
Единым боевым кличем гремит все рязанское войско! Кричу и я, напрягая голосовые связки едва ли не из последних сил! Все же когда идёшь с соратниками (друзьями, товарищами) на врага, и все вдруг заорали свой боевой клич — это прям бодрит! И не присоединиться к нему просто преступно…
Да, нам повезло перехватить немногочисленные литовские дозоры, отправленные на юг, установить положение Ягайло — и двинуться ему на перехват. Более того, по всему выходит, что литвины только вышли на обозы русичей и ещё не разделили войско, чтобы одновременно атаковать сразу несколько беззащитных колонн с ранеными! И даже первый обоз с увечными воями ещё не успел пострадать, мы появились как раз вовремя…
Но у всей этой истории есть и крупный, жирный минус. Литовцев практически вдвое больше, чем рязанцев; наше появление стало для врага неожиданностью, и сейчас противник замедлился, остановил атаку на обоз. Но сколько времени потребуется Ягайло, чтоб осознать, что его войско банально больше⁈
Увы, посланные вдогонку московской рати гонцы не вернулись. Так что добрались ли гонцы до князя, поверил ли Донской словам елецких дружинников (их отправили специально, рязанцев Дмитрий Иоаннович наверняка бы заподозрил) — и главное, поспеет ли от Донского помощь, никто из нас не знает…
— РУ-У-УСЬ!!!
Вперёд тяжёлой конницы, следующей пока лишь шагом, бодрой рысью устремились многочисленные рязанские лучники, закрыв клин бронированной дружины от глаз врага. Лёгкие всадники атакуют в разреженном строю, конной «лавой», заходя во фланг литовцам. У последних, впрочем, есть свои конные лучники, что теперь устремились нашим воям навстречу…
Вскоре на моих глазах в воздух взмыли сотни стрел — причём с обеих сторон; основные же силы литовцев принялись разворачиваться в сторону рязанской рати, совсем позабыв про растянувшийся на дороге обоз. Кстати, возницы принялись заворачивать телеги в круг, спеша выстроить классическое степное укрепление, известное у русичей как гуляй-город, а в Европе — как вагенбург… Молодцы, ничего не скажешь!
Оглянувшись назад, на своих ратников, я ободряюще улыбнулся:
— Не робей, братцы! На Куликовом поле сдюжили, и сейчас сдюжим! В сече с татарами не сгинули — и сейчас по Божьей милости уцелеем!
Обычно молчаливые перед боем дружинники вымученно заулыбались в ответ. В глазах же большинства воев застыла тревога, волнение; хотя я и отвёл ельчан ближе к центру клина, сославшись на отсутствие у нас целых пик, все же расклады по численности ратей все понимают не хуже меня… А литвины, как ни крути, противник грозный, учившийся сражаться как у смоленских, полоцких да новгородских дружин, так и у германских рыцарей-крестоносцев — и собственно татар. И те, и другие, к слову, наверняка имеются в войске Ягайло — хотя основу его, как ни странно, составляют русские дружинники из некогда перешедших на сторону (под защиту) Литвы княжеств. Последние и выглядят как русские дружинники, за исключением некоторых дополнений в виде защиты ног, появившейся в ВКЛ под влиянием западного рыцарства… Так что в таране у нас не будет никакого преимущества.
И да — мне странно осознавать, что хладнокровную расправу над ранеными учинили такие же русичи, чей язык и вера не отличаются от «московитов».
С другой стороны, столетия княжеских междоусобиц приучили русичей спокойно лить кровь друг друга, не обращая внимания ни на родство, ни на веру. Вон, одно из самых крупных и кровопролитных сражений тринадцатого века, во многом ослабившее Северо-Восточную Русь перед вторжением Батыя — Липицкая битва! А ведь в ней сражались не сумевшие договориться друг с другом братья-Всеволодовичи, да тесть с зятем.
И кровь русская лилась там рекой…
Да, можно сказать, что Донской сумел объединить Северо-Восточную Русь на Куликовом поле. Можно сказать, что, выступив вместе против Орды, москвичи, ярославцы, нижегородцы, воины Пронска и многих других городов и княжеств вышли из сечи едиными русскими… Более того, даже восточные владения русских княжеств в Литве, тот же Смоленск и верховские княжества будут в будущем тяготеть к Москве — в основном благодаря растущему сопротивлению княжества татарам. Но ведь многие другие так и останутся в Литве, и не забудут кровавых «традиций» братоубийственной войны! Одновременно с тем все сильнее отдаляясь от своих корней, веры и культуры…
— Не пропадём, княже, и нашим пропасть на дадим! В этих обозах и ельчане следуют!
Глаза богатыря Михаила сверкнули синим пламенем, а клич его разнесся над всей Елецкой дружиной. Присоединился к побратиму и Алексей, звонко воскликнувший:
— Слава князю Фёдору, грозе татар и литовцев! Слава Руси! Ру-у-усь!!!
— РУ-У-УСЬ!!!
Вновь гремит над рязанской ратью единый боевой клич русичей — а клин нашей тяжёлой конницы уже переходит с шага на бег, в считанные секунды разогнавшись до галопа. Все, пришёл наш черёд! Атакуем!
Ещё раз улыбнувшись побратимам, с коими успел уже немного сблизиться, я повернул голову вперёд — и одновременно с тем потянул меч из ножен, пришпорив уже оправившегося от раны Буруна…
Маневр, исполненный татарами на Куликовом поле, сейчас воплощают и рязанцы: масса конных лучников, атакующих лавой, скрыла приближение клина тяжелой конницы, втянувшись в перестрелку с вражескими застрельщиками — но до поры не вступая в ближний бой. Когда же клин старшей дружины приблизился к врагу на расстояние, достаточное для таранного разгона, наши лёгкие всадники стали расходиться с центра на фланги, дав дорогу дружине Олега Рязанского. И мы ринулись в открывшийся просвет на полном скаку, лишив литовцев возможности избежать тарана!
Впрочем, те и не стремятся уйти от удара. Конные лучики врага также подались в сторону, силясь избежать нашего тарана… В то время как основная масса рыцарей Ягайло устремились в нашу сторону не очень широкой по фронту, но максимально глубокой колонной.
Увы, сокрушительного флангового удара у нас не получилось — просто не было возможности скрытно подобраться к врагу на дистанцию тарана…
Несколько секунд стремительного галопа, когда встречный ветер выжимает слезу из глаза, а пожухлая трава под копытами жеребцов сливается в желтовато-зеленый ковёр… А затем оглушительный треск копейных древок, рев вступивших в сечу ратников, крики раненых людей и животных! Все это сливается впереди в какофонию звуков конной сшибки — в то время как всадники в середине нашего клина вынужденно тормозят коней, надеясь не врезаться в следующих впереди соратников, ныне также вынужденных замедлить своих скакунов…
Да, наш черёд вступить в сечу придет еще не скоро — но увы, придет наверняка.

— Бронебойными — бей!!!
Очередная команда головы Твердило — и елецкие порубежники накладывают на тетивы стрелы с гранеными наконечниками. Ещё мгновение — и те срываются с них, взмывая прямиком к небу… А затем, набрав высоту, отвесно падают вниз, смертельным градом хлестнув по щитам, шеломам литовских рыцарей — да ничем не прикрытым холкам и крупам их скакунов!
Елецкие — да и прочие рязанские ратники очень стараются, силясь помочь старшей дружине. Дружине схлестнувшейся грудь в грудь с превосходящим числом ворогом… В то время как литовцы, целиком развернувшись к русичам, уже двинули часть своих хоругвей в стороны, охватывая клин рязанцев с обоих крыльев. Вот конные лучники Олега Рязанского (а заодно и Фёдора Елецкого) и расстреливают эти хоругви, стараясь предельно замедлить и вымотать их — прежде, чем рыцари Ягайло вступят в бой, окружив соратников…
Твердило с досадой оглянулся на кольцо телег, оставшееся по правую его руку. Увы, от раненых помощи не дождёшься — много ли их сможет теперь сесть в седло, да вступить в сечу конными? Да куда там! Хорошо будет, если хоть сколько-то продержатся, когда литвины всерьёз навалятся на их дохленький гуляй-город… Но вот если рязанская дружина прорвётся к кольцу сцепленных телег и укроется за его «стеной»… Что же, тогда наверняка получится отбиться.
Ещё бы Олег Рязанский вовремя сумел бы это понять, и двинул старшую дружину на прорыв, пока враг не успел её окружить!
Отправив в полет очередную бронебойную стрелу, Твердило с удовлетворением отметил, что стрелы русичей находят свои цели, то ранив вражеского жеребца, заставив того взбесится от боли и скинуть всадника, то пробив рыцарскую броню, впившись в плечо или грудь кого из литовцев! Застрельщиков Ягайло русичи отогнали — так уж вышло, что именно конных лучников у врага значительно меньше. Было бы еще поле пошире да поровнее, чтобы хватило пространства для маневра конных — да коли бы не были рязанцы привязаны к гуляй-городу… Ох, тогда бы дружине князя Олега и вовсе не пришлось бы лезть в сечу! Хватило бы многочисленных застрельщиков, изматывающих литовцев и их скакунов градом стрел — да не подпускающих к себе рыцарей на удар копья!
Но нет, пространства для маневра маловато будет — и если литвины захотят, могут прижать застрельщиков к гуляй-городу, да оставшейся позади степной роще-колоку, более походящей на малый лес с очень густым подлеском. Или скинуть в глубокую балку, что прорезала земную твердь по правую руку от сражающихся…
И словно услышав мысли Твердило, ближняя к застрельщикам литовская рыцарская хоругвь вдруг развернулась к конным лучникам! И, тронувшись с места, в считанные мгновения перешла на галоп рыцарских дестриэ, грозя ельчанам тараном пик, граненые наконечники коих сверкают в солнечных лучах!
— Назад, к гуляй-городу! Бейте по коням!!!
Отчаянно воскликнул Твердило, осознав опасность вражеской атаки. Спешно отхлынули назад его порубежники — развернувшиеся в седлах, и посылающие стрелы за спину, целя срезнями по ногам рыцарских скакунов…
Но ни порубежник, ни увлеченные сечей литовцы, схлестнувшиеся с рязанцами, не увидели, что с севера на дороге показалась ещё одна конная рать, спешно следующая на брань…

— Бей!!!
Легко пришпорив Буруна, я послал его вперед, обогнув Михаила справа. Последний закрыл меня от литовцев и развернулся в седле влево, рубясь с очередным ворогом… Шаг, другой — и я спешно колю правой рукой, выбросив меч в длинном выпаде! Спустя секунду узкое острие готического клинка врезалось в забрало рыцарского бацинета, прошив стальную маску — и впившись в лицо завопившего ворога… По желобу клинка побежала кровь, и я рванул меч назад — с удовлетворением отметив, что литовец, поспешивший налететь на Михаила с правого, беззащитного бока (и впопыхах не заметивший меня!) безжизненно откинулся на конский круп…
После чего уже сам я едва успел подставить клинок под удар топора, также обрушившегося на мою голову справа!
Лезвие меча встретило древко чекана под бойком, вгрызшись в дерево, но не перерубив его. А ведь будь топор потяжелее, он бы провалил мой блок, добравшись до шлема! На мгновение мы с литвином замерли, давя один сверху, второй навстречу — но затем я первым крутанулся в седле, развернув корпус вправо и вложившись в удар левой! Со всей дури врезав павезой по кисти противника, сжимающей чекан — и выбив его из пальцев литвина… После чего на рефлексах Фёдора  я крутанул клинок над головой, обрушив меч на бацинет рыцаря, рубанув сверху-вниз по диагонали с правой, теперь беззащитной его стороны! И наточенное лезвие прорубило кольчужную сетку, заодно дотянувшись и до шеи ворога…
— Бей!!!
Пространство впереди меня и справа освободилось от атакующих ворогов, и я успел мгновенно осмотреться — чтобы понять, что дело-то наще швах! «Крылья» клина рязанских дружинников разошлись навстречу литовцам и встретили тараном также бросившихся кушировать нас рыцарей. Но те давят за счёт численного превосходства, давят, охватывая нас на флангах и уже заходя в тыл! Вон, и до ельчан дело дошло… В тоже время «копийный напуск» нескольких литовских хоругвей отогнал наших конных лучников к «гуляй-городу» — и те помочь завязшей дружине уже никак не могут…
Если так пойдёт, литовцы похоронят не только раненых, но и все рязанское войско!
Вот как помог, попаданец хренов…
Стараясь больше не думать о грядущих мрачных последствиях моих действий, я пришпорил Буруна, посылая его вправо — за спину только что насевшего на Алексея литвина, теснящего моего телохранителя на пару с боевым слугой. Последний ловко орудует татарской саблей, вынужденно переключив внимание елецкого ратника на себя, в то время как рыцарь-господин мочалит щит русича тяжёлыми ударами булавы! Уже на втором ударе щит Алексея оглушительно треснул — и тот невольно вскрикнул, ожидая, как видно, неминуемой смерти… А может — просто от боли в осушенной или даже сломанной руке.
Но так или иначе, третьего удара зарвавшийся литовец нанести уже не смог… Выставив перед собой меч и склонив его параллельно земле, подобно кончару, я рванул вперёд, пришпорив Буруна! Рыцарь успел лишь поднять шестопер над головой для очередной атаки, как я налетел на него с правового бока — вонзив узкое острие готического клинка в шею ворога…
А затем впереди — и, как кажется, в тылу литовской рати — вдруг раздался трубный рев боевого рога. Точнее множества их, взревевших одновременно…

Трубный рев рога князя Серпуховского подхватили его верные бояре — после чего Владимир Андреевич, за сечу с татарами получивший почётное и совершенно заслуженное прозвище «Храбрый», искренне, и в тоже время грозно улыбнулся:
— Успели! Успели братцы! Ну, несдобровать теперь литовцам за такую подлость… Не жа-ле-е-еть!!!
— НЕ ЖА-ЛЕ-Е-ЕТЬ!!!
Древний боевой клич владимирских ратников подхватили дружинники Серпухова, Галича, Дмитрова, Боровска — всего чуть более тысячи уцелевших ратников. Но их молодого князя, первым настигнутого посланниками Фёдора Елецкого, совершенно не волнует превосходящая численность врага! Нет, душу истинного русского богатыря буквально жжёт та подлость, что решился совершить Ягайло… А боится (точнее, уже боялся) он лишь одного — опоздать… Но «Храбрый» ринулся назад, к обозам, как только получил черную весть от елецких гонцов, решив проверить их слова — и успел к брани!
Ныне же Владимир Андреевич двинул на врага свои дружины, заранее растянув их в тонкую, всего лишь в два ряда линию. Но литовцы, увлеченные схваткой с рязанцами, до последнего не замечали появления нового русского войска на поле боя… И подпустили русичей практически на полторы сотни шагов прежде, чем подняли тревогу!
Но поздно — ратники Владимира Андреевича уже склонили копья для тарана (весь первый ряд с пиками!), уже пришпорили лошадей, разгоняя их до тяжелого галопа… И вновь над головами воев «Храброго» оглушительно прогремело:
— НЕ ЖА-ЛЕ-Е-ЕТЬ!!!

Князь Ягайло замер соляным столбом, обернувшись на раздавшийся в тылу его войска рев рожков. А после — и боевой клич ратников Великого княжества Владимирского, так хорошо знакомый сыну Иулиании Тверской… Новоиспеченный князь оказался в хвосте войска, попадающим под удар русичей — и отчаянно запаниковал; брезгливо загнутые кончиками вниз его губы трусливо задрожали… Ведь появление одной лишь только рязанской рати уже привело его в дикое смятение! Удар Олега, бывшего «якобы» союзником, но ещё перед Куликовской сечей довольно странно расположившим свою рать на пути литовской, стал для наследника Ольгерда полной неожиданностью…
Замыслив свою безжалостную подлость, чёрный душой литовский князь все же понимал, что совершает именно подлость. И подобно ночному татю, застигнутому за воровством, испугался появления русского войска… Но, взяв себя в руки, литовский князь все же встретил удар рязанцев — ведь тех было сильно меньше! Однако теперь, когда с севера показалось московское войско, литовский князь почувствовал себя волком, угодившим в западню… Ведь из-за растянутости строя войска «Храброго», испуганный Ягайло не смог понять, что атакован лишь небольшой дружиной! И вместо того, чтобы организовать встречный удар тяжёлой конницей, он бросил под копыта мощных русских жеребцов лёгкую, оттянувшуюся в тыл после перестрелки… А затем ринулся прочь с поля боя во главе лишь небольшого отряда ближников, оставив свое войско погибать!
…Бегство великого князя литовского не прошло незамеченным — а удар дружины Владимира Андреевича, буквально стоптавшей литовских застрельщиков, и на полном скаку протаранившей врага с тыла (!) убедил литвинов, что на поле боя явилась вся Московская рать. И все ещё обладая численным превосходством, литовцы начали спешно отступать — а после и бежать, многократно ширя свои потери…

Глава 11

Часть II. Донские пираты.

…- Ну, чем порадуешь меня, купчина?
Вошедший в горницу Путята, рослый и чрезвычайно широкоплечий мужик — вот уж действительно косая сажень в плечах! — усмехнулся в чернявую, но уже убеленную сединой бороду. Поговаривают, что по молодости лет ныне солидный, заплывший жирком купец не только спонсировал разбойные походы ушкуйников, но и сам ходил с ними на Булгар, на Югру (северный Урал), да за Каменный пояс (Уральский хребет), на реку Обь…
— Атаманы соберутся на круг, поведаешь им свою задумку. Но знай, княже — атаманы наши, что волки дикие, лесные. Каждый сам по себе, в стаю объединяются лишь по нужде — а, объединившись, уже никого не боятся… И не щадят. Дашь слабину — загрызут…
Я наигранно безмятежно усмехнулся в ответ, немного подивившись «атаманам» ушкуйников. Хотя тут же вспомнилось (спасибо синхронизации!), что последний их поход на шведов состоялся не так уж и давно, всего тридцать лет — когда ушкуйники взяли шведский замок Бьяркёй. И до этого все их походы были направлены именно против свеев, хранивших пиратские традиции викингов сильно дольше, чем это принято считать… Но между тем, главари урманнских, свейских, и прочих скандинавских пиратов-викингов в старину именовались «ваттаманами»! Не иначе как ушкуйное, а затем и казачье «атаман» есть древнее заимствование у ближних конкурентов с Варяжского моря… Как тот же гридень — произошедший от древнескандинавского «gridmar» или «hirdin», что в обоих вариантах означает «телохранитель».
— На Куликовом поле с татарами слабины не дал, как и в побоище с литовцами. Не страшнее твои атаманы ордынских багатуров и рыцарей Ягайло!
Путята согласно — и деланно равнодушно кивнул, замяв не очень приятную для нас обоих тему. Предупредил — и, слава Богу, а благодарность моя купцу — хорошая добыча. Коли моя наводка сработает, а общее дело выгорит…
— Глафира, неси снедь, потчевать с князем будем!
…А ведь к слову, Путята далеко не простой купчина, вовсе нет. Путята Михайлович у нас доверенное лицо князя Суздальского и Нижегородского Дмитрия Константиновича, тестя Донского. И с последним у меня состоялся весьма непростой разговор на счёт ушкуйников! Отношения с которыми у тестя великого князя явно не безоблачны.
… — Ну, говори Фёдор Елецкий, с чем пожаловал, о чем просить будешь?
Я низко поклонился седому как лунь, сухому старику, в выцветших глазах которого видна лишь слабая тень той грозной силой и воли, коими когда-то был славен Суздальский князь. Но в тоже время у меня сложилось полное впечатление, что взгляд старого, битого волка словно рентген просвечивает меня насквозь! И что все мои скрытые помыслы и мотивы князь читает на раз.
— Княже…
Я запнулся от волнения, сам не ожидая от себя такой робости. Но заметив ехидные улыбки на губах присутствующих в гриднице старших дружинников, почуял здоровую такую злость — и продолжил уже уверенно, чётко и по делу:
— Княже, направляюсь я в Хлынов, в Вятские земли. Слышал я, что вятское боярство уже два года как признало тебя своим государем, и сия земля теперь есть твоя вотчина.
Дмитрий Константинович насмешливо, но не очень весело хмыкнул, после чего вполне искренне, хоть и с явным негодованием в голосе ответил:
— Вятская земля хоть и моя вотчина, но в Хлынове моей власти нет. Там вообще ничьей власти нет! Потому как Хлынов служит прибежищем подлым тятям и разбойникам, мерзким ушкуйникам!
— Хм… Княже, но ведь ушкуйники все же русские люди, православные воины. Они верно служили Великому Новгороду не одно поколение — и сколько славных, ратных побед одержали над свеями и прочими немцами!
Присутствующие в гриднице дружинники глухо зароптали, а губы Дмитрия Константиновича скривились в гневной гримассе:
— Православные воины⁈ Не эти ли «православные воины» разбили рать Костромского воеводы и лишили его живота, ограбили город, полонили жён и деток малых, да продали в Булгаре в рабство? Попутно пограбив и Нижегородские земли⁈
Однако, какая экспрессия… Впрочем, стоит признать — я немного потерялся. Потому как факт работорговли своими же, русичами, мне об ушкуйниках был неизвестен. Действительно, принципов никаких — как и у распиаренных пиратов века так шестнадцатого-семнадцатого… Но вот про конфликт с Костромой я как раз слышал — и имеет он куда как более глубокие корни. Всё дело в том, что в 1360 году, когда ушкуйники впервые ударили по татарам и захватили некий Жукотин, хан Хизр потребовал от действующего «великого князя» решить проблему. А ярлык на Владимир тогда был как раз у Дмитрия Константиновича… Тот не стал впрягаться за речных разбойников, и «вопрос решил» — приказав костромским боярам напоить прибывших к ним ушкуйников, повязать в бессознательном состоянии и выдать в Орду.
Что костромичи и исполнили…
Так что месть «вольных воинов» именно граду Костроме, как и грабеж Нижегородских земель имеет конкретную такую предысторию…
Конечно, напоминать князю о том, что у него самого «рыльце в пушку» я не стал, решив зайти с другого бока. Причём выложил все как есть:
— Княже, как ты уже знаешь, правлю я в Ельце, на границе со степь — у самых татарских владений… И что бился я в сече на Куликовом поле, а после и с литовцами, ты ведь также наверняка знаешь?
Дмитрий Константинович с неохотой кивнул, после чего угрюмо добавил:
— Зять мой и Великий князь Московский Дмитрий Иоаннович зело просил за тебя, восхваляя заслуги в спасении наших увечных воев. Потому и слушаю тебя сейчас, Фёдор Елецкий…
Я согласно, с показной благодарностью кивнул, после чего продолжил:
— Так вот. Княжество моё богато плодородной землёй-черноземом, леса обширны и полны непуганной дичи, реки кишат свежей рыбой… Владей — не хочу! Одна беда, хоть земля моя и богата, но из-за близости татар людей у меня маловато. Какой я князь с тысячей землепашцев, да сотенной дружиной, что осталась после обеих битв⁈
Дмитрий Константинович, легонько склонив голову вбок, с ехидным изумлением уточнил:
— И что же выходит, ты желаешь ушкуйников себе на службу позвать⁈
Я согласно кивнул, односложно ответив:
— Да.
— Хахахахах!!!
Гридница взорвалась громким хохотом старших дружинников. Усмехнулся и князь, как-то даже мягко уточнив:
— Видно, плохо ты ведаешь о том, кто такие повольники с Вятки, князь Федор Елецкий… Скажу тебе просто — это не дружинники, не вои ополчения. Это разбойники и тати, и интерес у них не в службе ратной, а в грабежах и ином воровстве!
Я согласно кивнул — после чего спокойно, не обращая внимания на все ещё раздающиеся смешки, ответил:
— На Дону также есть татарские городки, как и на Каме или Волге. Мой же кром стоит на реке Быстрая Сосна, что недалече от Ельца как раз и впадает в Дон… А между тем, поганые с началом замятни зачастили ходить в набеги на нашу землю, угонять людей в полон… Так вот, мне нужны такие вои, кто сможет за каждый набег ударом по татарам ответить — а легче всего это сделать судовой рати! Кроме того, на моей земле есть несколько бродов, коими поганые пользуются. Так-то я приказал каждый из них прикрыть засекой, да выставить дозорный пост. В случае приближения татар дружинные должны запалить сигнальный костер — вот только до любого брода быстрее добраться на веслах, чем верхом. Да и помешать ворогу переправится легче как раз с судна… Ну и потом, где ещё мне искать ратников на Руси после Куликовской сечи⁈ Одна только Вятка в стороне и осталась!
Я рассказал далеко не всю правду о своих планах на ушкуйников — но в том, что рассказал, ни разу не солгал. И последний эмоциональный возглас, как кажется, окончательно убедил задумавшегося князя. По крайней мере, снисходительная улыбка сошла с его губ, и Дмитрий Константинович, посерьёзнев, прямо спросил:
— Будь по твоему, Фёдор Елецкий. Иди к ушкуйникам, зови себе на службу… Коли уцелеешь, сильно удивлюсь — но то дело твоё. От меня же чего хочешь? Не зря ведь зять за тебя просил?
Я поспешно кивнул, после чего столь же прямо ответил:
— Коли по весне ушкуйники пойдут по Волге и Оке твоими землями, но под моим стягом, не чини им препятствий, княже, пропусти. Со своей стороны обещаю, что не станут повольники под моим началом разбойничать… Разве что если где пристанем и попросим еды продать, так пусть твои люди цену не ломят.
Князь, немного подумав, согласно кивнул голову:
— Добро. Это все?
— Нет княже, есть и вторая просьба. Ведь не за что не поверю я, что приняв Вятку в свою вотчину, ты не нашёл сподвижников и в Хлынове! Людей, кто упредит об очередном походе в сторону твоих же земель. Людей, кто знает про всех и обо всем на месте… Сведи меня с таким человеком — большего не попрошу!
Дмитрий Константинович удивлённо вскинул брови, словно впервые меня увидел. Напряжённо замолчали и дружинники, искоса поглядывая на князя… И тот, поразмыслив пару минут, с видимой неохотой подтвердил мою догадку:
— А не прост ты, Фёдор Елецкий, ох не прост… Ладно, уж коли обещал зятю, сдержу слово — в конце концов, ты ведь и наших раненых спас. Да, есть у меня в Хлынове один человечек, да сильно не простой…
И вот теперь я сижу за столом у этого самого «человечка», к коему меня и направил Нижегородский князь… Как говорят местные — дивно все это! Вокруг земли Дмитрия Константиновича, а вот столица ушкуйников Хлынов стоит наособицу… И пусть в местных землях есть и свое боярство — но в Хлынове, лишь шесть лет назад ставшим этакой вятской Тортугой, наибольшее влияние имеют именно новгородские купцы, зачастую спонсирующие походы волжских пиратов!
Последние, кстати, уже успели всерьез отличиться. Так, они настолько закошмарили частыми набегами Булгар и его земли, пользующиеся в Золотой Орде определенной самостоятельностью (особенно с началом «замятни»), что заставили правителей Булгара платить пиратам дань! Мало того, два года подряд ушкуйники (в 1374-м и 1375-м) брали штурмом и грабили новую столицу Золотой Орды, Сарай-берке! Правда, такими выдающимися результатами новгородские пираты обязаны, как видно, все той же «замятне» — да отсутствию у ордынской столицы вменяемых укреплений. Действительно, до недавнего времени было бы странно подумать, что столице Золотой Орды может угрожать серьезная военная опасность…
И уже тем более разбойно-грабительская!
Прервав мои воспоминания и размышления, в горницу вошли челядинки. Одна из холопок, тотчас приблизилась к столу с моей стороны, поставив передо мной блюдо с тщательно протушенной дичиной, другая — поднос со свежими пирогами, ароматно пахнущими горячим хлебом. Также на столе нашлось место и душистой копченой рыбе, и квашеной капусте, и татарской конской колбасе, и запеченной целиком утке… Да все под сладкий хмельной мед!
У меня аж голова закружилась от обилия яств и густо ударившего в ноздри аромата блюд; можно смело утверждать, что так обильно и дорого-богато я не едал еще никогда в жизни! Но прежде, чем приступить к трапезе, я обратился к старшей среди девушек, прислуживающих нам с купцом:
— Позови моих ближников, они на дворе в ратном искусстве упражняются.
Чуть полноватая, но определенно фигуристая дивчина, сохранившая абсолютно все классические пропорции от высокой груди, до более узкого стана по сравнению с широкими, налитыми бедрами, коротко поклонилась, стрельнув в меня обжигающим взглядом карих очей:
— Все исполню, княже.
От низкого, грудного голоса девушки по спине словно током обдало! В то время как холопка — Глафирой ее зовут — неспешно удалилась из горницы. И бьюсь об заклад, призывно покачивая бедрами при каждом шаге! Отчего сквозь явно тесноватую на ягодицах ткань запоны предельно четко проступили очертания тяжелых, манящих полушарий…
Н-да, сочная девушка, ничего не скажешь. И за услужливостью и обходительностью со знатным гостем вполне определенно угадывается чисто женский интерес и даже приглашение к любовным ласкам и утехам… Но всего пару дней назад оказавшись в доме Путяты, я не знал, как вести себя с чужой холопкой — с одной стороны, жизнь, а уж тем более женская честь лишенной свободы девушки многого не стоят. Но вот вопрос — как относится к ней сам хозяин дома, вдовец? А ну как сам мнет Глафиру жаркими ночами, мужик-то еще в силе… И я в таком случае посягну на «чужое», что вполне может разрушить пока еще хрупкий союз с влиятельным купцом!
Хотя будь Глафира любовницей Путяты, то холопка вряд ли бы позволила себе столь непрозрачные намеки…
Но если у меня, оказавшегося в теле молодого, неженатого мужчины, просто гормоны играют? И то, что подается под видом услужливости и обходительности, на самом деле этим и являются, а все остальное я себе сам напридумывал⁈
С другой стороны, меня не отпускает все сильнее крепнущее чувство, что нахожусь я не в какой-то там симуляции, а реально «провалился» в прошлое. А вдруг ИИ института развития личности не воссоздает столь точную симуляцию реальной жизни, где я совершенно точно ощущаю тепло солнечных лучей на лице и аромат свежескошенной на лугу травы… А реально отправил мое сознание в тело предка⁈ Ранее я думал, что это невозможно. Ведь история не меняется после реализации институтского «проекта» очередным испытуемым, да… Но с другой стороны, если этот самый испытуемый — вроде меня! — своими действиями УЖЕ изменил прошлое, то каким образом фиксировать это изменение в будущем? История ведь уже переписана!
Ага, и в каждом измененной ветке в очередной раз появляется этот самый институт? Да нет же, бред…
Наверное.
Ладно, голову я этими размышлениями стараюсь не забивать — иначе можно и умом тронуться! — но, пожалуй, именно эти сомнения удерживают меня от совсем уж скотских поступков. В том числе и от секса с холопкой, не способной мне даже отказать — как-то привык я воспринимать женщину не красивым куском мяса, годным лишь для одноразового-многоразового траха без всяких обязательств, и в принципе без каких-либо чувств. Так уж вышло, что я приучен воспринимать женщину сложной личностью с очень хрупким миром чувств и надежд (зачастую неоправданных), и воспринимать интимную близость как форму проявления ее чувств… И зачастую довольно сильных. И предавать их как-то… По-скотски что ли.
Наконец, может, я и старомоден — но для меня женщина, это прежде всего потенциальная мать моих детей и будущая супруга.
И ее чувствами играть совершенно точно не стоит.
…- Ну что, братцы, покажем нашу удаль на кругу атаманов?
Шагающий по правую руку Алексей, облаченный в полный комплект начищенной по такому случаю брони, да накинувший на одно плечо щегольский, покрашенный в синий плащ, лишь многозначительно усмехнулся. Глаза пригожего лицом ратника маслянисто поблескивают — ну а что, жены же нет, из семьи только мать да сестренка! Вот и выцеливает среди встречающихся нам по пути девок да вдов кого посимпатичнее… Хлынов может и Тортуга — но только по смыслу. А на практике — обычный русский городок, не очень и большой, не шибко ухоженный… Но церковь есть, несколько теремов, что срубили себе купцы побогаче да самые успешные ушкуйники. Избы попроще для простых жителей, кузницы, ремесленные мастерские, большое торжище и вечевая площадь, пристань с вытащенными на берег, припорошенными снегом судами… Не так их, кстати, и много.
Разве что нет князя — нет и княжьего детинца, не говоря уже о полноценной крепости. Ну, так ушкуйникам крепостные стены еще не скоро потребуются — а уж когда потребуются, то от войска Даниила Щени они все одно не спасут…
Хотя большую часть пятнадцатого столетия помогут Вятке сохранить независимость.
Конечно, это не стольный Новгород с его каменным кремлем и прочными деревянными стенами, с каменными же храмами и теремами, первым на Руси водопроводом (если не ошибаюсь, существовал уже в одиннадцатом столетии), монументальным мостом через Волхов — и выложенными деревянными плахами мостовыми! Хорошо бы посмотреть на Новгород воочию… Да вроде как и не с руки мне заворачивать в столицу вечевой республики. Так что можно и в Хлынове погостить…
Ничего не вымолвил и Михаил — более серьезный и собранный, рослый и широкоплечий, он-то как раз давно женат, к вящей грусти встречающихся на его жизненном пути девиц и вдов. Этот лишь холодно сверкает глазами — пусть и без вызова, но с полной уверенностью в своих силах. И, пожалуй, не особенно-то и скрытым во взгляде чувством собственного превосходства мой второй ближник (гридень, ага!) посматривает на собирающихся на круг ушкуйников… Последние, ясное дело, такой брони не имеют, да и статью им до елецкого богатыря далеко, и ратной выучкой — также наверняка не близко… И пожалуй, Миша все делает правильно. Если Алексей излучает этакую «ауру» беззаботности, то непоколебимая уверенность Михаила в себе лишь добавит мне лишних «баллов» на переговорах.
Зато сопровождающий нас на круг Путята тотчас негромко заметил:
— Ты княже, особенно не ярись. Ведь не на бой идешь, а разговаривать — и уговаривать. Это хорошо, что страха перед ушкуйниками в тебе нет… Но одно дело бояться — и показать это, дав слабину. Однако же удалью ратной бахвалятся напоказ, да первому свару затевать — это ведь совсем другое…
Я согласно кивнул, коротко ответив:
— Понимаю все, Путята Михайлович — и спасибо тебе за старания твои да за добрый совет! Даст Бог, уговоримся сегодня же…

Глава 12

На круг собрались не только атаманы, но и простые ушкуйники — или как их еще называют, повольники. Видимо от того, что в ряды вольных северных воинов нередко берут сбежавших или освобожденных холопов… Впрочем ратников в Хлынове сегодня не столь и много. Зима (только к первым морозам до Вятки из Ельца и добрался, верхами-то!), реки встали, и «речные пираты» подались по домам. Некоторые в Новгородские земли, иные же в Вятские веси и села, да небольшие городки — вроде Котельчина и Орлова. Иное дело, что решение будут принимать именно атаманы — коих на круг явилось четырнадцать человек, включая четверых приглашенных Путятой атаманов, уже покинувших Хлынов, но вернувшихся назад по просьбе влиятельного купца…
Всего же волжских пиратов собралось около пятисот человек. Сила немалая — но точно недостаточная, чтобы осуществить мою задумку. Хотя всего пять лет назад полуторатысячное войско ушкуйников разбило втрое большую рать воеводы Плещеева, захватило Кострому — а затем спустилось по Волге, собрав дань с Булгара, да в очередной раз разграбив ордынский Сарай!
Так или иначе, среди присутствующих на круге атаманов есть трое, кто имеет серьезное влияние среди ушкуйников, и может собрать более сильную рать — это Иван Ус, Федор Косой и Дмитрий Шуй. Что примечательно, прозвище каждого даны по внешним данным: Иван, как кажется, косит под летописного Святослава, брея подбородок и отращивая усы, Федор имеет всего один глаз (второй ожидаемо потерян в бою), Дмитрий — Дмитрий просто левша, отсюда и прозвище… В целом же — внешне ушкуйники не похожи на каких-то там грязных, вонючих и придурковатых внешне разбойников, чей образ зачастую рисуется в голове, когда думаешь о пиратах. Простые русские мужики, в большинстве своем не очень высокие, но широкоплечие, коренастые, в подавляющем большинстве своем русобородые да сероглазые. Единственное что — на круг явились хоть и без брони, в простых «свитах» (разновидность кафтана), но все при оружии. Большинство с пехотными секирами — оружием с чуть более массивным бойком, чек у кавалерийских «чеканов», зачастую с довольно широким лезвием, и внешне очень напоминающим секиры викингов загнутой вниз «бородой». Но есть и воины с кистенями (это когда к древку цепляют цепь, а к цепи крепят ударный груз, наподобие шипастого навершия булавы), и с трофейными татарскими саблями… Атаманы же все как один подвесили на пояса перевязи со статусными мечами.
Ну и взгляды окружающих меня ратников… Вот взгляды совсем иные, нежели чем у большинства моих дружинников, и уж тем более простых ополченцев, видимых мной на Куликовом поле. В глазах ушкуйников читается такое вольнолюбие и внутренняя свобода, такая уверенность в себе и даже дерзость… Неудивительно, что Вятская республика смогла сопротивляться натиску Москвы большую часть пятнадцатого века! Когда же последняя при Иване III собрала достаточно сил, чтобы крушить всех своих противников и подчинять ненадежных союзников да бунтарей, и открыто противостоять ей стало невозможно, большинство вольнолюбивых ушкуйников подались на юг. Кто-то ушел аж на Гребню, на Кавказ, или основав, или же сильно разбавив состав гребенских казаков, кто-то пиратствовал на Волге, кто-то подался на Дон… Где традиция морского разбоя ушкуйников возобладали, благодаря чему донские (а заодно и запорожские) казаки воевали в качестве морской пехоты века так до восемнадцатого, лишь со временем и ростом численности возродив свою легкую степную конницу.
И именно этот процесс я хочу ускорить.
— Здрав будьте, атаманы вольных воинов! Я, князь Федор Елецкий, прошу дать мне слово свое сказать, да выслушать речь мою.
Иван Ус, усмехнувшись, негромко, хрипловато заметил:
— Для того и собрались, чтобы послушать тебя, князь. Не томи, говори уже!
— Хах!
— Да-да!
— Говори-говори, мы послушаем!
«Зрительская аудитория» ушкуйников решила подзадорить меня легкими насмешками — кои я, впрочем, пропустил мимо ушей.
— Азак. Татарский Азак, в котором находится сразу два поселения фрязей, оба имеют каменные укрепления и оба именуются «Таной». Фрязи дали Мамаю очень много денег на наемников, надеясь на солидный доход с грабежа Руси. Такое нельзя оставить без возмездия…
Чуть более серьезный Шуй вопросил, несколько удивленно изогнув брови:
— И в чем же наш интерес? Коли Димитрий Донской хочет с фрязями поквитаться, так пусть собирает войско и идет в их землю…
— Верно говоришь, атаман. Но Димитрий Иоаннович так и хотел поступить, и в рати его перед Куликовым полем были проводники-сурожане, что могли довести нас до городов фрязей… Но больно много мужей легко в землю после сечи. Что же касается вашего интереса…
Я сделал короткую, несколько театральную паузу, одновременно с тем широко, многообещающе улыбнувшись, после чего воскликнул так громко, чтобы меня могли услышать как можно больше повольников:
— Тана — это перекрестье многих торговых дорог! С востока в нее следуют дорогие шелка и парча, пряности и специи, необходимые для заготовки мяса. И фрязи очень ценят эти товары, и готовы платить за них звонким золотом да серебром! Сами же они торгуют с татарами оловом — и ордынцы также платят за него золотыми монетами. Подумайте сами, какую дорогую добычу вы сможете взять именно в портовом городе фрязей!
В этот раз ушкуйники ожидаемо разразились одобрительными выкриками:
— А князь-то дело говорит!
— Пощиплем фрязей!
— Ужо потянем немчуру за теплое вымя!
Атаман, однако, не разделил общего энтузиазма, с сомнением уточнив:
— А где же находится этот Азак?
— У впадения Дона в Сурожское море.
Тут уж рассмеялся Федор Косой — причем рассмеялся с ничем не прикрытой издевкой в голосе:
— А известно ли князю Федору, что Дон и Итиль не имеют промеж собой связи? И что волок между ними держат татары? Быть может, на пути к Азаку нам бы и удалось проскочить без потерь, покуда поганые не опомнились… Но как соберем добычу, так ведь татары нас тотчас и перехватят!
— Ага!
— На убой нас вести вздумал, князь⁈
— Хочешь татарам сдать, как Дмитрий Суздальский⁈
Теперь же повольники взорвались угрожающими выкриками, в то время как большинство атаманов лишь с насмешкой посматривают в мою сторону, наблюдая за реакцией. Что же, я… Спокоен. Несмотря на всю ярость лихих пиратов и их эмоциональный напор, и тот факт, что в круг я вышел один, от рядовых воинов меня закрывают сами атаманы, кольцо которых ушкуйники не посмеют порвать. По крайней мере ничего такого, за что меня решились бы убить, сказано еще не было… И не будет. Волнуюсь я лишь за ближников, оставшихся за пределами круга с Путятой — но последнего ушкуйники хорошо знают и опять же, без совсем уж веской причины за оружие не схватятся…
Не должны.
— Ну хватит! Пусть князь слово молвит! Чего раскричались⁈
Толпу одернул Дмитрий Шуй — и крики пиратов действительно стихли до уровня глухого, недовольного ропота собравшихся. И только тогда я взял слово:
— Вятка впадает в Каму, а Кама впадает в Волгу — также, как и Ока. Но если спуститься Волгой до Нижнего Новгорода, дальше по Оке можно следовать до самой Старой Рязани… Остатков древнего городища, разрушенного Батыем. Недалеко от него в Оку впадает река Проня, также полноводная. В свою очень, в Проню впадает Марковка, вполне судоходная речка — пусть ближе к истоку ее сможет пройти лишь один ушкуй… Но он пройдет практически до самого истока. Так вот, от места, где исток Марковки становится судоходным, до Дона в верхнем его течение, также проходимом, всего с десяток верст — вряд ли больше… Так что волок будет не очень длинным — а коли вы решитесь на поход, то мои люди будут дожидаться нас на Прони, у впадения в нее Марковки, чтобы провести к Дону. Все возможно.
Ушкуйники окончательно стихли — после чего вновь негромко, хрипловато спросил Ус:
— И что же, князья Нижегородские, Рязанские да Пронские пропустят нас своими землями, не будут чинить препятствий?
— На полудень — точно не станут. На обратном пути… Можем предложить десятую долю добычи, разделив между ними натрое, но не больше.
Я не лукавлю. Ведь после схватки с литовцами Ягайло, завоевав расположение Донского и его «Храброго» брата, я имел возможность обсудить маршрут ушкуйников со всеми князьями, через земли которых предстоит пройти «моим» пиратам. Правда, никому ничего не было сказано о численности повольников, а в качестве предлога было озвучено мое желание переселить часть вольных воинов в земли Елецкого княжества… Но именно поэтому я пройду с пиратами весь их речной путь, выступив гарантом их неприкосновенности. В конце концов, слово князей, данное мне, ведь что-то да должно значить…
— Кроме того, я договорился и о поставках еды на нашем пути — правда, за нее придется заплатить, но и цену никто ломить не станет. Тут уж, как обычно, помогут ваши купцы. Главное, чтобы вы по пути никакого воровства и смуты не учинили, людишек княжеских не трогали…
И это тоже правда. Правда, нужно будет заранее послать гонцов при нашем приближении, чтобы назвать точное число едоков!
— В Нижегородских землях еду брать не станем. А то князь Дмитрий Константинович, чего доброго, прикажет нас и вовсе потравить! Своих запасов наберем побольше!
— Правильно Федор говорит!
— А не дорого ли десятину князьям-то отдавать⁈
Рядовые ушкуйники взорвались криками после очередного замечания Косого — и мне вновь пришлось ждать не менее пяти минут прежде, чем толпа стихнет, а атаманы быстро переговорят друг с другом. Наконец, за всех высказался Дмитрий Шуя:
— Запасов возьмем побольше, но и от покупок еды по дороге не откажемся… Кроме как в Нижнем, ясно дело. Десятина, деленная на три промеж князей — цена за проход не столь высокая… А там еще посмотрим, сумеют с нас ее взять, али нет! Вижу, что князь Федор все продумал… И сколько же воинов ты желаешь позвать с собой в поход, княже?
— Полторы тысячи. А лучше две — я хоть и надеюсь взять Тану с налета, потому как фрязи не ждут подобного удара. Но коли решат вмешаться в бой татары из Азака, то… Чем больше нас будет, тем лучше.
— И как же ты желаешь застать фрязей врасплох, княже? Уж будь добр, поведай…
Вновь зазвучал вкрадчивый голос Уса, на вопрос которого я ответил без всякого волнения, спокойно и по делу:
— У впадения реки Быстрой Сосны в Дон, на самой границе Руси, к нам присоединятся две ладьи с грузом воска и мехов. Они придут из Ельца, стольного града моего удельного княжества… Донской торговый путь до начала замятни в Орде был «дорогой мехов», фрязи наши меха любят и покупают с охоткой… Так что торговым гостям с Руси наверняка обрадуются! А на ладьях под видом купцов и охраны будут мои дружинники да сами ушкуйники. Мы двинемся вперед неспешно, но раньше основных сил на пару дней — так, чтобы прибыть в Тану ближе к вечеру очередного дня. А к рассвету следующего, когда от Дона поднимется высокий туман, подойдут наши основные силы… Тогда мы нападем на охрану ворот и откроем их, а ушкуйники ворвутся в обе крепости!
— Красиво речешь, князь… Да только если и соберется полторы тысячи ратников в поход, то это сорок ушкуев — не меньше. Разве фрязи, прознав, что к граду их идет столь могучая рать, не изготовятся к бою, не остерегутся, усилив охрану ворот?
Дмитрий, как по мне — самый разумный и вдумчивый из атаманов, задал вполне себе справедливый вопрос. Который, впрочем, я сам задавал себе не один раз…
— А когда вы сами на Сарай ходили, татары в стольном граде успели к бою изготовиться⁈ Нет, потому как ушкуи ваши по течению реки идут куда как быстрее любого всадника… Потому же и я хочу выйти раньше: купеческие ладьи идут не столь ходко — а вы, поднажав на весла, на Дону разовьете скорость не меньшую, чем на Волге! И потом, после замятни в Орде «ямы», где татары держали свежих лошадей для гонцов с пайцзой, все порушены и пожжены. Так что если кто из татар и казаков и решится предупредить фрязей, то просто не успеет… Ну а торговцев на ладьях и отставших на дневной переход ушкуйников, вряд ли кто из ворогов наших свяжет воедино; к Азаку же вы нас нагоните. И в верховьях Дона мы еще немного вместе пройдем, посмотрим на скорость наших судов, сравним — тогда и определимся, насколько раньше ладьям выходить…
Сделав короткую паузу, чтобы перевести дух, я продолжил:
— Мы пойдем по Дону сквозь земли казаков — они выступили в союзе с русичами на Куликовом поле, и я сумел сдружится с их головой. Их земли также нельзя беспокоить грабежами и прочим насилием — и тогда они беспрепятственно пропустят вас. В конце концов, даже полторы тысячи ушкуйников — это сила, с коей казаки не станут связываться без крайней нужды… Скорее уж они сами решатся присоединиться к нашему походу! Заодно я договорюсь и о покупке припасов, коли потребуется…
В этот раз, как ни странно, никто из притихших атаманов не стал меня перебивать или задавать наводящие вопросы, а рядовые ушкуйники — беспокоить едкими насмешками. Я уже облегченно перевел дух — но тут недобро оскалился Иван Ус:
— Какую же долю добычи желает для себя князь Елецкий? По числу ратников?
Издевается, ага. Типа раз дружинников моих будет на один ушкуй, то и общая доля — одна сороковая…
— Никакой.
Атаман удивленно выгнул бровь — но прежде, чем он успел бы еще что сказать, я продолжил:
— В Тане один из самых крупных невольничьих рынков, и на рынке этом торгуют множеством русичей, угнанных татарами. Мы освободим всех невольников, и возьмем на ладьи да струги, да захваченные суда, что удастся провести по Дону, как можно больше мужчин и женщин — поровну. Вы доведете их до самого Елецкого княжества, где я и поселю этих людей…
Иван демонстративно сплюнул мне под ноги, после чего все так же хрипло выкрикнул:
— Не пойдет!
— Не пойдет, говоришь… Что, лучше будет продать их булгарам, как вы сделали после разорения Костромы⁈ Нет. Такого кощунства — продавать христиан магометанам, мы не совершим. Иначе похода просто не будет.
Ус кровожадно усмехнулся:
— А разве ранее не в Костроме опоили наших соратников, да выдали татарам⁈ Да и на что ты нам, князь? Весь путь рассказал, задумку с налетом на Тану поведал… Укоротим тебя на головушку, да вся недолга, так? А сами в поход, как лед сойдет…
На «круге» повисла безмолвная тишина. Замолчали и ушкуйники, и атаманы, с явным интересом ожидая моего ответа — и я не стал их долго томить:
— Без меня князья Рязани да Пронска не пропустят вас сквозь свои земли. А мои порубежники, прознав, что ваша рать следует без меня и старшей дружины, отправят гонцов и на Дон, к казакам, что тати идут убивать да грабить — и к татарам, и даже в сам Азак!
Взгляд Уса стал злым — но, посмотрев ему прямо в его глаза, я добавил:
— Да и укоротить меня на голову… Коли толпой навалитесь, так изрубите, это понятно. Но что мне мешает, пока я еще на кругу, вызвать тебя на Божий суд, да нанизать на меч, как кабана на вертел⁈ Так? Или же при ратниках струсишь, откажешься драться в честном поединке, один на один⁈
Глаза Ивана полыхнули диким огнем, и я уже потянулся к рукояти меча, готовый встретить атаку ушкуйника… Но атаман вдруг в голос рассмеялся:
— А ты не трус, княже, ой не трус! Проверял тебя — да вижу, что ты не робкого десятка! Любо с таким князем идти в поход, любо!
— Любо!!!
Простые повольники отозвались на ответ быстро сориентировавшегося атамана дружным кличем, хотя глаза последнего… В них застыла немая угроза. Но все же я облегченно выдохнул — убийство одного из трех атаманов, кто имеет весьма значительный вес, ничем хорошим для меня бы не обернулось. При самом благополучном раскладе я бы не досчитался ратников для похода, при худшем… При худшем встал бы вопрос о выживании.
— В таком случае половина свободного на ушкуях места идет под груз вашей добычи, вторая половина, в том числе и гребные места павших повольников, отходят под перевозку полоняников… И на время похода — я старший среди атаманов, походный атаман. Любо?
Дмитрий уверенно кивнул, первым зычно воскликнув:
— Любо!
Клич Шуя подхватили и прочие ратники, однако общее благодушное настроение подпортил Федор Косой:
— Татары говорят, нынче приняли власть хана Тохтамыша — а с ним у Димитрия Московского нет вражды. Не случится ли так, что в Азаке в бой ввяжутся татары — а побив их, мы навлечем на себя гнев хана? Ведь тогда князья — да тот же Дмитрий Суздальский — по воле Донского попробуют перехватить нас!
Хм, неожиданно… Я этот вопрос если и ожидал, то от Дмитрия, а не от Федора. Ну что же…
— Это возможно. Но разве ушкуйники не ходили по Волге у Нижнего Новгорода и Костромы, следуя в набег то на Булгар, то на Сарай? Много ли раз Дмитрий Суздальский сумел задержать вас силой — а не подлостью, когда соратников ваших опоили, и выдали татарам? Наконец, ежели станет совсем тяжко, и князья на обратном пути станут чинить вам сильные препятствия, то можно остаться в Ельце! Ведь из Ельца по Дону ходить грабить фрязей всяко ближе, чем с Хлынова… Только вдумайтесь — помимо Азака на Сурожском море есть еще три их града, и это не говоря о Русском море! Там их больше десятка…
Чуть прервавшись, перевести дух, я быстро продолжил:
— Купцы же русские, прознав про вашу добычи, про шелка и парчу, про пряности, стекутся в Елец со всей Руси… Кто захочет уйти — после уйдет верхами с купеческими же обозами. Кто останется — тот сможет очередной весной вновь спуститься по Дону на полудень, да выйти в свободный поиск в Сурожское море!
Атаман Дмитрий Шуй только усмехнулся с таким видом, словно хотел сказать: «так ты на это княже и рассчитываешь»! Однако же вслух он вновь, еще громче, выкрикнул:
— Любо!!!

Глава 13

… — Татары!!!
Приглушенный крик с дозорного ушкуя разнесся далеко над рекой; последний ушел метров на пятьсот вперед флотилии — достаточно, чтобы заметить опасность и даже голосом предупредить о ней. Вот как сейчас…
— Шеломы и брони надеть, братцы! Готовимся к сече!
Сердце ударило с явным перебоем — неужели быть бою? Ведь земли Волжского Булгара, являющегося полузависимым улусом Золотой Орды, уже столько раз попадали под удары ушкуйников, что местные теперь платят дань пиратской вольнице с Вятки!
Но что, если воцарение хана Тохтамыша изменило баланс сил — и прознав, что повольники кошмарят его владения на Волге, тот послал на север сильное войско? В конце концов, уцелевшие летописи весьма скудно описывают историю ушкуйников в период с 1375 по 1391 год, то есть прежде всего, в годы правления Тохтамыша. А последний на секундочку, в 1382 (то есть уже через год!) налетит на Русь изгоном именно с земель Булгара, перебив или взяв в полон всех русских купцов в Казани… Ну, чтобы не смогли предупредить об опасности.
Налет Тохтамыша я, понятное дело, постараюсь предотвратить. В сущности, будет достаточно вовремя предупредить Донского, что к августу «на огонек» к нему нагрянет хан вновь единой Золотой Орды. И тогда последний успеет собрать войско — и встретит врага на переправах через Оку! А уж там… Возможно, повернет как на Воже — когда татар заманили на противоположный берег реки и ударили, не дав развернуться. Или как на Угре — когда московская рать, перекрыв броды, просто не дала ордынцам переправиться… В идеале, конечно, так и вовсе остановить хана на Волге — собрав не только московскую, но и рязанскую, и нижегородскую рати вместе. Ведь в известном мне варианте истории от Тохтамыша пострадали все три княжества…
Но это все заботы будущего года — а вот сейчас… Если новоиспеченный хан держит ставку именно в Булгаре, то уже ни о какой дани или беспрепятственном проходе для повольников речи быть не может!
А ведь как все хорошо начиналось…
Мы вышли с Хлынова в конце апреля; до того, как сошел лед и хоть немного спала вода, большинство повольников физически не могли собраться в Вятке.
Всего же набралось сорок три ушкуя — не считая корабля Путяты, отданного лично мне и моим дружинникам. Учитывая же, что экипажи практически всех ушкуев на деле редко превышают тридцать ратников, то общая численность войска составила порядка тысячи трехсот человек. Чуть меньше, чем я рассчитывал — но потерять из-за пары сотен воев еще две, а то и три недели (с новгородчины путь неблизкий!) было бы слишком расточительно по отношению к нашему времени, заготовленным запасам еды — и ссуженным купцами деньгам на покупку все той же еды в дороге…
В общем, вышли мы в конце апреля; на моем ушкуе всю команду составили елецкие ратники, севшие на весла. Правда, Путята дал своего кормчего и пару помощников, при хорошем попутном ветре ставящих на судне мачту и парус. Я же остался не у дел — князь как никак, какие ему весла? Но ведь дико скучно ничего не делать на корабле! Заделался бы штатным коком — так ведь готовим только на привалах, а днем употребляем то, что осталось. Ну, или «сухой паек» — солонину с сухарями да вяленой рыбой, и смесь сушеных северных ягод, нередко залитую медом…
Последняя, кстати, очень неплохо защищает от цинги. Викинги, между прочим, в обязательном порядке брали с собой различные сушеные ягоды в дальние морские походы до Исландии и Гренландии! Однако этот полезный опыт как-то подзабылся, затерялся в глубине веков…
В общем, пытку ничего не деланием я не выдержал, и сел на весла наравне с ратниками, периодически меняя товарищей из пары побратимов.
И да, с веслом в руках стало действительно полегче!
Но это скорее из минусов. А из плюсов — неповторимая красота расцветающей ближе к маю русской природы! В настоящий момент — да и на протяжении большей части пути — нас с обоих берегов окружают смешанные леса, кажущиеся мне первозданно девственными, нетронутыми человеком. И безусловно, они радуют глаза своей естественно-зеленой «картинкой»…
А поскольку весна, время оживания природы — то и абсолютно невероятные букеты естественных ароматов из хвои, полевых цветов, свежей листвы и травы, особенно яркий на рассвете и закате… Да безудержное пение птиц, чей многоголосый именно в лесу хор буквально заполоняет тебя, оглушает, восхищает! Это невозможно передать словами — кто никогда не слышал просто оглушительного пения птиц в лесу да на русском севере, да еще и весной, в их брачный период, тот просто никак не сможет себе представить этого многоголосого, но совершенного в своей естественности хора… Ни одна музыка в мире не способна с ним сравниться! Да уж, тут невольно задумаешься о величии Творца…
А все эти рассветы и закаты на реке… Царственный багрянец, словно волнами расходящийся по небу, а затем заливающий землю, как только солнце лишь немного поднимется над линией горизонта… Затем красный цвет меняется более мягкими, персиковыми оттенками — и одновременно с тем от воды поднимается молочный туман, сквозь который тускло пробивается оранжевый диск небесного светила…
Н-да, это действительно все очень красиво — и очень роднит с природой, словно завораживая душу человека, заставляя его иначе воспринимать ход времени, иначе думать и, пожалуй, даже менять взгляды на собственную жизнь.
Что еще было приятного в походе? Песни. Не знаю, я за всю жизнь не слышал столько песен, сколько услышал и перепел вместе с гребущими веслами повольниками за время уже пройденного нами пути… Причем есть в них и ритм (как раз подходящий под гребки!), и мелодичность, и созвучность слов, а главное — смысл! Чего так не хватает современным мне попсовым произведениям, созданным лишь с целью «срубить баблишка»… Но самое главное — под эти песни куда как легче грести веслами, они здорово отвлекают от монотонного физического труда, и скрадывают ощущения времени, не позволяя мужам всерьез затосковать.
А уж сколько былин было рассказано в круге вечерних костров, за трапезой! О Василии Буслаеве (ушкуйнике!), Добрыни Никитиче, купце Садко, боярине Ставре Годиновиче — и прочих героях именно новгородского былинного эпоса… Просто не счесть.
В общем, люди умели развлекаться до появления радио и телевидения…
И вот теперь вдруг встреча с татарами. Неожиданно все это, если честно. Ведь мимо Жукотина, в прошлом разоренного повольниками, прошли благополучно — а вот как пройдет новая встреча с местными, одному Богу известно… Прорваться-то наверняка прорвемся, Кама ближе к устью разливается широко — да все одно, с берега могут достать стрелами и до стреженя реки, где течение сильнее всего, и где мы стараемся держаться.
А грести под падающими сверху срезнями — ну то еще удовольствие…
За несколько минут томительного ожидания я успел приготовиться к самым худшим раскладам. Вплоть до того, что Кама перекрыта плотиной или сцепленными между собой лодками, а на обоих берегах реки собралось все войско Тохтамыша! К тому же выставив заранее пристрелянные пушки-тюфяки, нацеленные на стрежень реки…
Однако же на деле моим глазам предстала лишь значительная по площади прогалина, практически целиком заставленная юртами и кибитками. В настоящий момент промеж них бегают всполошенные приближением повольников татары — среди которых хватает и женщин, и детей. Чуть далее от стойбища кочевников (хотя вот какие здесь кочевники⁈) виднеются и отары скота — обычная временная татарская стоянка, не иначе…
У меня уже отлегло от сердца — выходит, обойдемся без кровопролития! — но тут следующие впереди нас ушкуи (ровно, как и держащиеся позади), принялись заворачивать к берегу прямо у стойбища.
— Димитрий! Димитрий, зачем мы к берегу идем⁈ Они же не помешают нам пройти мимо!
Я что есть мочи закричал, стараясь дозваться до атамана, следующего на соседнем судне — и мой вопрос был услышан. Вскоре послышался знакомый голос Шуя:
— Скот их заберем! Надоело солонину жрать да рыбу, хочется свежего мяса, верченого на огне! Да не бойся ты, княже, большого боя не будет — татары смоются так быстро, что только пятки засверкают!
Я промолчал, немного подумав — и по итогам раздумий отказался от идеи проследовать мимо кочевья на ходу. Раз татары сбегут и большого боя не ожидается… Зато появилась возможность раздобыть свежего мяса в дороге и накормить им все войско — когда еще такой шанс нам выпадет⁈
И потом, даже если я, хоть и признанный походным атаманом, попытаюсь сейчас увести повольников от столь доступной, легкой добычи, то разве послушаются они меня? Что-то подсказывает, что сие весьма маловероятно… Только авторитет подпорчу.
— Сарынь на кичку!
— САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!
Первые ушкуи уже ткнулись носом в песок — и ратники принялись спешно спрыгивать с кораблей на берег, не иначе как с восторгом грядущую схватку! Боевой клич повольников поплыл по реке, подхваченный командами прочих пиратских кораблей…
Однако же сдается мне, что убегать, сверкая пятками, татары вовсе не собираются — спешно строясь в несколько ломанных линий чуть выше по берегу, их стрелки уже на ходу обрушили на повольников град стрел! И к моему ужасу, среди последних появились первые убитые и раненые…
— Все назад, назад! Нечего множить бесполезные потери!
Но в этот раз Димитрий Шуй уже не отозвался, сделав вид, что не услышал…
Поняв, что докричаться до ушкуйников я точно не смогу, я достал из-за пазухи сигнальный рог — после чего, прижав его к губам, несколько раз в него протрубил, пытаясь привлечь внимание ратников… И тут же обругал себя последними словами за то, что мы заранее не обговорили значения сигнальных звуков — хотя бы таких простых, как отступление! Например, когда трубишь три раза подряд… Увы, похоже я лишь подстегнул повольников своими сигналами — с их точки зрения подгоняя оставшихся пиратов как можно скорее вступить в бой! Ну, судя по тому, что ушкуи двинулись к берегу с еще большей скоростью, меня поняли именно так…
Немного помолчав и еще раз обдумав ситуацию, я обернулся к кормчему, Степану Никитичу — после чего твердо приказал:
— Гребем к берегу!
…Прошло всего несколько минут боя, за время которых, однако, многое успело измениться. Татары, решившись встретить ушкуйников у самой береговой полосы, успели дать лишь пару-тройку залпов прежде, чем повольники до них добежали…
Последние, к слову, отказались от медленного, но безопасного продвижения вперед в формации римской «черепахи». Это когда щиты сцепляют друг с другом не только по фронту, но и над головами товарищей, создавая единую глухую стену, непреодолимую для вражеских стрел… Собственно говоря, по одной из версий исследователей, стена щитов викингов — это как раз аналог защитного построения подобно римскому, а вовсе не атакующая формация!
В атаку викинги шли вроде как клином, той самой «кабаньей головой»… Ну, то есть в ее пешем варианте.
Да и потом свеи, основные противники ушкуйников вплоть до четырнадцатого века, давно уже подрастеряли военные традиции предков-викингов. Так что вполне может статься, что повольники и вовсе незнакомы со «стеной щитов» — и бежать под вражеским обстрелом до врага, просто подняв щит над головой, есть их самая верная тактика!
Но и татары оказались совершенно не готовы к нападению с реки — да и к нападению в принципе. Возможно, вот это конкретное кочевье пришло сюда с Тохтамышем, и про озорующих на реках повольников среди «новых булгар» никто и не слышал… В итоге нукеры, стараясь выиграть время для бегства женщин и детей, бросились навстречу ушкуйникам, лишь спешно схватив имеющееся под рукой оружие. Оседлать лошадей также никто не успел — по крайней мере, ни одного конного татарина я не увидел… И встретили ордынцы повольников практически у самого берега — так что долго и со вкусом расстреливать их врагу не удалось.
Не хватило ни времени, ни дистанции боя…
— Бей поганых, браты! Се-е-еве-е-ер!!!
— СЕ-Е-ЕВЕ-Е-ЕР!!!
Моя дружина отозвалась дружным боевым кличем, покидая ушкуй, уже ткнувшийся носом в берег. Я по неизменной традиции средневековых вождей первым ринулся вперед, хотя бы на шаг опережая ратников… Впрочем, знаю наверняка, что Алексей и Михаил — мои избранные, искушенные в боях ратники — неотступно следуют за мной, я все же не столь сильно волнуюсь перед неожиданной схваткой.
Между тем, до ожесточенно рубящихся татар и повольников нам бежать шагов тридцать-сорок от силы. Ордынцы упорно сражаются, хотя более опытные ушкуйники их теснят — и то ведь, высадились экипажи лишь десяти пиратских судов! Остальные пока только подходят к берегу…
— Бей!!!
Тридцать шагов я пробегаю легкой рысью за несколько секунд. Первым на моем пути оказывается молодой татарин, отчаянно секущий саблей по щиту медленно отступающего ушкуйника, расчетливо готовящего собственный удар… Поздно! Налетев сбоку, я наотмашь рубанул секирой, зацепив сзади шею ворога…
А уже в следующий миг принял на павезу чуть искривленный клинок второго ордынца, встретившего меня грудь в грудь! Но рефлексы Федора  сработали как надо: скрутившись корпусом так, чтобы сабля татарина соскользнула по щиту, провалив его вперед, сам я стремительно рубанул навстречу, описав секирой короткую дугу над головой… И наточенное лезвие ее врезалось в основании шеи ворога, у самой ключицы!
Рывок топора на себя — и снова шаг вперед, поспешный уклон; поднять щит над головой просто не успеваю… К тому же сработали собственные спортивные рефлексы — и пригнувшись, я просто бью чеканом навстречу, ткнув им в живот ордынца. Остро пожалев, что моя секира не имеет копейного острия, как алебарда или гвизарма! Но даже такой удар выбил дух из бездоспешного татарина, согнувшегося от боли — и мне осталось лишь повторно рубануть по малахаю противника, вогнав боек секиры в район его затылка…
— Княже!!!
Отчаянный крик Алексея ударил по ушам — а спину обожгло смертным холодом; не видя опасности, я лишь рефлекторно пригнулся, резко присев на колени. Вовремя! Зашедший со спины-слева ордынец от души рубанул саблей, целя в шею, прикрытую лишь кольчужной бармицей… Но в итоге его удар лишь зацепил остроконечный шпиль бацинета, даже не сбив шлема с головы… А второго удара татарин сделать уже не успел — ударом щит в щит его буквально снес богатырь Миша, добив коротким, экономичным уколом.
— Спасибо, братцы! В очередной раз выручаете!!!
…Бой вскоре окончился — татары стояли ровно столько, сколько потребовалось, чтобы пригнать лошадей и эвакуировать женщин и детей, а заодно и уцелевших нукеров. Уцелело, к слову, немного… Весь берег устлан телами павших татар — хотя и повольники потеряли не меньше шести десятков воев ранеными и убитыми.
Непозволительные потери на начало похода — о чем я не преминул сказать атаманам, предупредив, что больше таких налетов повториться не должно! Ибо потери немаленькие, а выхлоп — нулевой. Это к слову о том, что татары успели угнать также и большую часть овечьих отар… А той баранины, что нам досталось, хватило лишь сварить в трофейных же котлах. И вместо полноценного «шашлыка» каждому ратнику досталась лишь миска не очень наваристого бульона с парой малых кусочков мяса…
С другой стороны, какое-то количество годных трофеев из оружия мы взяли — а главное, я сделал для себя далеко идущие выводы о реальной боевой выучке ушкуйников, несущих существенные потери даже от короткого обстрела татар. Ровно, как и о необходимости ввести «звуковую сигнализацию» хотя бы по самым простейшим командам…

Глава 14

…- Ну что, Твердило Михайлович, сослужил ты мне справную службу, так и награда поверь, будет ее достойна.
— Княже, так разве за награду старался? Елец теперь мой родной город и дом моих детей. Выходит, служу тебе, Федор Иоаннович — и в тоже время на благо семью стараюсь…
Я не удержался, дружески хлопнув по плечу жилистого, сухого сотника (ага, теперь именно сотского голову, хотя полнокровной сотни у него еще нет):
— И это правильно! У наших детей общее будущее, фундамент которого мы закладываем уже сейчас! Так что княжье и личное разделять не стоит…
Голова чуть вымученно улыбнулся, явно не поняв про «фундамент», так что я поспешил перевести тему:
— Как там Олег Рязанский? Возводит засеки в порубежье?
Твердило только хмыкнул:
— Олег, заняв Кромы, Карачев и Болохов, рвется к Козельску — ведь московские дружины уже заняли Тарусу, Калугу и Оболенск, и того и гляди, успеют ухватить также кусок Карачевского княжества. Вот и стремится скорее занять все, что было определено ему по уговору с князем Дмитрием Иоанновичем…
Я понятливо кивнул — уговоры уговорами, но когда твоя дружина УЖЕ стоит в обещанном тебе граде, все как-то спокойнее! И сразу крепче становится вера в людей и светлое будущее заключенных ранее соглашений… И тут речь вовсе не о том, что личность масштаба Донского может нарушить слово. Тут, увы, многое зависит от исполнителей, некоторые из которых могут сильно увлечься с «инициативой», рассчитывая добыть для себя княжьих милостей еще одним городом, еще одной крепостью…
— Вижу, в Елец новости с верховских княжеств приходят быстрее, чем в саму Рязань или Пронск! А что там с Ягайло? Кто там сейчас у литовцев-то великий князь?
Вопрос я задаю с некоторым внутренним волнением. Ведь в известном мне варианте истории, после истребления русских раненых Кейстут, дядя Ягайло, сверг племянника и приказал его заточить.
Кейстут вообще был настоящим рыцарем по духу — честным, благородным, без страха и упрека. Пользуясь огромным авторитетом как в Литве, так и на Литовской Руси, Кейстут мог бы и сам побороться за власть после смерти старшего брата, Ольгерда! Но признал великим князем своего племянника Ягайло, выбранного Ольгердом наследником в обход старших братьев. И именно позиция Кейстута, решившего выполнить последнюю волю брата, позволила подонку удержать власть в самом начале правления…
Но если Кейстут и не был ослеплен гордыней и амбициями, и чтил последнюю волю брата, то стерпеть резкое изменение политического курса уже не смог. Ведь он видел в Москве союзника в общей борьбе с татарами! И был готов даже поступиться спорными территориями, вроде Смоленска и Верховских княжеств — а главным своим врагом считал Тевтонский орден (включая и его Ливонскую комтурию). Собственно, несмотря на уже просто грандиозные размеры Великого княжества Литовского, исконно литовские земли по-прежнему окружены рыцарскими владениями с двух сторон — а орден в настоящем вышел на пик своей мощи!
Но подлец — он подлец во всем. Ягайло предал национальные интересы литовцев, вступил в тайные переговоры с орденом, а затем и подписал с тевтонцами тайный Довидишковский договор, официально заключив в 1380-м году перемирие, не согласованное с дядей. При этом Ягайло сознательно сдал Кейстута, позволив крестоносцам нанести удар по его удельному, Трокскому княжеству…
Все эти обстоятельства в общем стали причиной восстания Кейстута против племянника по возвращению его с Руси; и ведь вначале рыцарь с легкостью забрал власть у подонка! Но Кейстут оставался верен себе: пленив Ягайло, он ограничился лишь его письменным отречением от трона — после чего отпустил племянника, отдав ему родовые Крево и Витебск…
Однако же сам Ягайло вскоре договорился с крестоносцами о совместном ударе. А его мятеж против дяди, состоявшийся спустя год после отречения (1382-й), поддержали единоутробные братья от Иулиании Тверской. И хорошо зная Кейстута, Ягайло пригласил его на переговоры — «давай еще раз все обсудим, нежели, чем зальем страну кровью». Рыцарь на троне великого князя согласился, прибыл на переговоры с сыном Витовтом… И был подло захвачен, и заключен в Кревский замок, где Кейстута и его жену Бируту, как и многих других родственников и ближников убили. Правда, по «официальной» версии того времени Кейстут сам наложил на себя руки… Спасся только Витовт, и он пытался отомстить двоюродному брату — однако, в конечном итоге был вынужден с ним примириться.
…Вот если вдуматься, «Игру престолов» (популярнейший хит начала двадцать первого века), стоило снимать именно о Ягайло и Кейстуте…
Твердило в ответ на мой вопрос только пожал плечами:
— Ягайло сейчас великий князь и есть. Вроде, говорят, собирает войско против московских и рязанских ратей — да после нападения на обоз с ранеными и трусливого бегства, русские князья в Литве неохотно идут под его начало. Андрей и Дмитрий Ольгердовичи за Полоцк и Трубчевск борются, а Кейстут Гедиминович хоть и не поддержал их, но и к Ягайло на помощь не спешит…
Еще бы он поспешил на помощь к этому подонку, после подставы с тевтонцами! Но я тороплю события; Кейстут должен совершить переворот в октябре 1381-го, сейчас же только начало июля. Может быть, инициированные мной изменения и сместят дату его вокняжения — но за то время, что мы спускались по Вятке, Каме, Волге, Оке, Прони, Марковки, наладили волок до Дона и спустились по Дону до места впадения в него Сосны… За месяцы пройденного нами пути государь в Литве все еще не сменился.
Ну и хорошо — быть может, чуть позже мне удастся помочь Кейстуту удержать власть и передать ее Витовту, а тот сохранит именно отцовский курс на сближение с Русью и борьбу с тевтонцами…
После памятного налета на татарское кочевье прошло уже несколько недель. И это время, проведенное в путешествии по русским рекам, слилось в моих воспоминания в один непрерывный — но, впрочем, не лишенный определенной приятности «день сурка». Слава Богу, что в дальнейшем обошлось без столкновений… Можно даже воспринимать этот поход как некий отдых, отпуск — ну а что, ходят же люди на байдарках по рекам? Терапия полезного физического труда, общения с природой? Ну вот и здесь все весьма схоже…
Конечно, путешествие не было совсем уж безоблачным. В частности, в Нижегородских землях ушкуйникам были не особенно рады. Взаимные обиды и желание отомстить с обеих сторон по-прежнему весьма велико — но если повольники уже давно и с лихвой воздали жителям Костромы (досталось и Нижнему Новгороду) за предательство и выдачу их соратников татарам, то последние пока не успели реваншироваться…
Впрочем, остановить орду ушкуйников князь Дмитрий Константинович не смог бы, даже если бы очень захотел — мы прошли мимо Нижнего Новгорода на полном ходу, и «удивлённый» князь был вынужден лишь наблюдать за нашим флотом с высоты башен городского кремля! Не имея собственных кораблей в достаточном количестве, чтобы перекрыть наш путь или броситься вдогонку… Перед той же дилеммой встал и Федор Ольгович, в отсутствии отца правящий в Рязани, и Даниил Пронский — оба князя были предупреждены мной о проходе отряда ушкуйников, но никто не ожидал увидеть полноценной пиратской флотилии! Однако же атаманы сумели удержать воинов от грабежей, за продовольствие мы честно заплатили суженными купцами деньгами — так что и связываться с нами никто не стал. Нет, все решили сохранить лицо, сделав вид, что все так и задумано…
Отдельно можно вспомнить мытарства на волоке — но это и вспоминать не хочется; на одном только волоке, на участке длинной менее десяти полных верст мы потратили не менее полутора недель, чтобы вырубить достаточно широкие просеки там, где этого требовалось, да перетащить корабли волоком по земле! Это когда срубив несколько деревьев и ошкурив их, вытягиваешь из воды ушкуй канатами, затаскивая днищем на бревна — а дальше тянешь его вперед уже «вручную», то есть уперевшись руками в борта… Пока твои товарищи, подхватив бревна, что остались позади, пробегают вперед, чтобы уложить их перед носом медленно волочащегося по ним корабля!
И эту операцию пришлось повторить сорок четыре раза… И если раньше расстояние менее, чем в десять верст, казалось мне смешным, то после волока… После волока я облегченно выдохнул, уверенный в том, что ушкуйники теперь дважды подумают прежде, чем возвращаться домой водным путем!
Ладно, это все воспоминания дней минувших… Хотя кажется, что сделано уже много — но на самом деле мы еще лишь в начале пути.
— Ну, мой дорогой друг, а что скажешь на счет крепости? Когда уже будешь рубленные в облам стены возводить за место частокола?
Твердило аж поперхнулся от моего вопроса, удивленно и испуганно вытаращив глаза. Получилось столь комично, что я едва удержался от смеха…
— Княже! Да как же так… Да мы же частокол по осени всем миром! А теперь как? Не соберутся же…
Это он о крестьянах. Действительно, вернувшись домой после Куликово поля, я собрал схоронившихся по окрестным лесам жителей на месте сожженного же Федором  городища на Кошкиной горе… В мое  время на ней возвышается громада Вознесенского собора, построенного по проекту самого Константина Тона! Ну, того самого создателя Храма Христа Спасителя в Москве, Оружейной палаты и Большого Кремлевского дворца, Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге (современного Московского)… Однако здесь и сейчас на Кошкиной горе высится лишь невысокий однодревный частокол.
Рубить на Кошкиной горе новый город ельчан благословил митрополит Алексий, сподвижник Донского и друг Сергия Радонежского, еще в 1357 — направляясь в Орду… Перед нашествием Мамая ельчане сами сожгли город, а теперь вот пришлось возрождать его на старом месте, по линии еще крепких валов. И да, частокол рубили действительно всем миром, стараясь успеть оградить жилье до наступления скорых зимних холодов… Какая-никакая защита на случай внезапного налета степняков — татары-то пока ни на что большое и не способны. Ну и от диких животных ограда лишней точно не будет!
Так вот, частокол до холодов поднять успели — благо, что трофейных шатров и кибиток для размещения жителей внутри возрожденной крепости хватило. Другой вопрос, что, подняв народ на возведение временных укреплений, сам я отбыл со старшей дружиной в Хлынов — а работами руководил оставшийся за старшего Твердило. Но если до наступления зимы ему хватало рабочих рук, то с началом весны жители разошлись по своим весям, некоторые из которых и вовсе избежали татарского разорения. Началась распашка полей, посевы, стройка новых изб за место сожженных там, где их требовалось строить… Короче, крестьянам работы хватало, и заманить их обратно на возведение крепости не было никакой возможности! Да и силой не заставишь — у Твердило после всех злоключений осталось чуть более шести десятков порубежников, да дюжины старших дружинников, находящихся на излечении. И эти силы он также был вынужден разделить, отправив десяток воев встречать нас в устье Марковки…
— Да ладно, шучу я, друг мой, шуткую! А вот за учебу стрельбе из луков спрошу уже строже — учились ратному искусству наши ополченцы⁈
Облегченно было выдохнувший Твердило вновь напрягся:
— Княже… Отвечу, как на духу! Всю зиму учились, субботний день, да и не только оный тратили на стрельбу — а собравшиеся у нас кузнецы наковали достаточно ладных наконечников для стрел и для сулиц, и древок мы заготовили немало… И недурно получалось стрелять у многих воев, весьма недурно. Но как ты и велел, разошедшимся по весям мужам луки татарские и сулицы мы отдавать не стали, а за место того собрали их все в схроны оружейные. С тех пор там и лежат…
Я мрачно кивнул, спорить бессмысленно. Триста трофейных составных луков, не считая тех, что остались от наших павших порубежников — это весьма ценный ресурс. Раздать их крестьянам… Да можно было и раздать — но с чем тогда защищать город, коли татары явятся большим войском?
Нет, Твердило и дружинники лишь организовали обучение стрельбе из лука и метанию сулиц всем мужикам от мала до велика (их с тысячу набралось по весям), подготовив за зиму «мобилизационный резерв». Кстати, это была еще одна причина собрать всех на зимовку (пору самого безделья) в одном месте… А вот с наступлением весны и уходом селян пахать свои наделы, биокомпозиты были переданы в арсенал — все согласно моих указаний. Теперь в случае нужды эти луки будут выданы уже непосредственно защитникам града — то есть тем мужам, кто успеет укрыться с семьями за крепостными стенами града в случае крупного набега поганых…
Правда, это же решение оставило селян беззащитными перед лицом нападения небольших татарских ватаг — коих можно было бы и отогнать, имея на руках настоящее оружие «дальнего боя»! Все же охотничьи однодревки и составные биокомпозиты в один ряд ну никак не поставишь… Но эту проблему могли решить степные дозоры, службу которых также должен был наладить Твердило.
О чем я и не преминул его спросить:
— Что дозоры? Удалось наладить поиск? Засеки?
В этот раз сотник ответил уже более уверенно:
— Засеки нарубили у каждого брода — любому татарскому отряду не меньше дня потратить, чтобы их разобрать! С дозорами же по весне весьма тяжко было. Особливо, когда десяток Макара вам на встречу отправили… Но, когда пришли казаки, людей в дозоры набралось уже в достатке.
Я понятливо кивнул, вновь с интересом посмотрев в сторону небольшого острога, возвышающегося ныне над скалами-печурами… Удивительное природное явление! Вроде как у нас равнина и степи к югу, лесостепи к северу, а вот погляди же — скальные породы в здешних краях встречаются и на Ворголе, впадающем в Сосну (знаменитые Воргольские скалы, где была обнаружена стоянка людей бронзового века), и Галичья гора на Дону, недалеко от устья Сосны. И собственно Печуры — совершенно плоский поверху скалистый участок с выходом известняка на поверхность… Так вот там и основали небольшой острожек казаки, не пожелавшие селиться в городской черте — всего полсотни воев, явившихся в Елец с семьями по моему приглашению. Причем явившихся во главе с Тимофеем Болдырем!
Выходит, все же, мои слова убедили голову походной станицы…
— И слава Богу. Выходит, оборону держишь, Твердило? Молодец… Ладьи, смотрю, готовы?
Действительно, два не очень больших судна, размерами схожих скорее со стругами, а никак не с купеческим ладьями (куда более вместительными и подходящими для перевозки товаров!), стоят у причалов у подножия Кошкиной горы. Это явно не то, что мне нужно и на что я рассчитывал… Но в здешних местах иные суда особо и не строят, сам ведь о том не подумал!
Между тем, посмурневший Твердило, коему должно было просто на куски порваться, выполняя все мои указания, явно уловил перемену в моем голосе… Но я не оправдал его худших ожиданий — и лишь поспешно кивнул, при этом одобрительно улыбнувшись:
— Ну и хорошо. Человек тридцать я на них посажу, этого должно быть достаточно… Бортники нам воска наготовили?
Сотник мгновенно просиял:
— Есть несколько пудов!
— Вот и славно, вот и славно… Ну, а купцы с мехами наверняка не заходили?
Твердило отрицательно мотнул головой — но без особого смущения, потому как в этом вопросе от него ничего не зависело.
— Выходит, не зря я залез в личный долг к Путяте и взял груз меха еще в Хлынове, у новгородского купчины Захара Тимофеевича… Рад, очень рад твоей верной службе, Твердило Михайлович! А все же по осени, как урожай мужики снимут, собирай всех обратно в Елец. Хотя бы башни срубите — а уж там какие прясла успеете поменять на городни… Да, надеюсь, к тому времени и я с повойниками уже вернусь в Елец.
Сотник осторожно уточнил:
— Когда же вы в поход?
— Да припасы грузим и сразу выходим… Завтра, молебен послужим на дорогу, да выйдем. А тебе, Твердило, еще один мой наказ — кто из ратников свободен, не в поиске, прошу рыбы наловить-навялить к зиме, покуда дни жаркие. Да дичи добыть поболе, также завялить — и на ледники… Когда же прознаешь, что в Елец идем, отправляй в Пронск да Рязань гонцов, зову купцов, пусть идут к нам с хлебными обозами! Еды на зиму потребуется много — но и заплатить чем мы также найдем… Даст Бог.
Последние слова словно сами по себе сорвались с губ — но и пусть. Действительно, с моей затеей без Божьего провидения никак не обойтись…

Глава 15

…- Суши весла!
Обе скамейки гребцов дружно подняли весла вверх, практически без всплеска, предварительно развернув лопасти ребром. Так, чтобы судно наше не подалось назад — или наоборот, не получило напоследок лишнего ускорения… Десяток секунд спустя нос струга мягко ткнулся в песчаную отмель, плавно, без удара — кормчий Степан Никитич свое дело знает!
— Сети, сети давай, к берегу!
Неугомонный Алешка, скинувший с себя всю одежду, кроме нательной рубахи и портов, уже нырнул в воду, увлекая за собой могучего побратима и знаменосца-Андрея. С соседнего же струга, ткнувшегося носом в отмель практически синхронно с нами, в воду тотчас попрыгали сразу несколько повольников… Сейчас мои дружинники и наши соратники с соседнего судна дружно вытянут на берег сеть, до того натянутую промеж стругов.
Посмотрим, посмотрим, что у нас за улов сегодня…
— Гляди-ка, сом!
— Да какой здоровый!
— Ага, и щук вон пара!
— Ого-го! Осетр!!!
Дружинники и ушкуйники, перевесившись через борта стругов или уже спрыгнув на сырой песок, с восторгом ихтиологов перечисляют угодившую в сеть рыбу. Наибольший ажиотаж, как ни странно, вызывает именно крупная и хищная рыба — хотя я, например, вообще не понимаю вкусовых пристрастий соратников. И также напряженно вглядываясь в бьющуюся в сети рыбу, со вздохом облегчению различаю среди прочих судаков и налимов обычных карасей и карпов. Вот это рыба по мне!
— Аким! Давай на берег со своим десятком, за сушняком! Ефим, а вы посмотрите камни!
Что же, я провел небольшую организационную «революцию», введя десятки, как наименьшую тактическую единицу — что позволило мне повысить управляемость и многозадачность имеющейся под рукой дружины… Но между тем, схожие команды с соседнего струга подает и Добрыня — атаман ушкуйников, названный в честь былинного богатыря и дяди самого Владимира Красное Солнышко. Вскоре на берег высаживается уже обе «пиратские» команды практически в полном составе — и если меньшая часть нашего воинства отправилась за топливом и камнями, то большинство ратников хватает рыбину, принявшись ее глушить веслами (при необходимости), да чистить и потрошить.
— По лбу ему врежь, по голове!
— Что ты как маленький, хватани один раз, чтобы дух вон!
— Да скорее же, уплывет!!!
Повольники ринулись «добывать» здоровенного, едва ли не в человеческий рост, сома; последний, оказавшись на берегу, целеустремленно рванул к воде, бешено извиваясь на песке… Пара ударов лопастью весла по лбу, как кажется, только раззадорили его пыл — но спасительный «забег» в сторону реки прервал тяжелый удар сулицы Михаила, пригвоздившего сома к песку!
— Эй, это наша рыбина!
— Мы добыли!
— Иди карасей чистить, дружинный… По добру, по здорову!
— Миша, да оставь ты им этого падальщика, пусть давятся его тухлым мясом! Ты сюда иди, мне поможешь!
Я одернул старшего дружинника, застывшего напротив обнаглевших повольников с каменным выражением лица — и сжавшимися, побелевшими от напряжения кулаками… Вообще, часть нагловатых по натуре своей ушкуйников действительно нарывается — и будь повод поувесистее, можно было бы и проверить, у кого зубы крепче… Но влезать в конфликт из-за какой-то рыбины, да еще и отвратной на вкус⁈ Пусть жрут, да подавятся…
Миша нехотя подчинился — в то время как я, усевшись рядом с Алешкой и Андреем, проникшихся моими вкусовыми предпочтениями, взял в руки первого карася:
— Братец, не лезь ты к ним из-за этой травяной рыбы, у нее же вкуса ну просто нет!
— Княже, так они каждый раз самую крупную себе прибирают. Разве то справедливо?
Медленно краснеющий Михаил, явно недовольный исходом короткого конфликта, с видимой неохотой уселся в наш малый круг. Все так же раздраженно он выхватив из ножен, для удобства подвешенных на шею, широкий охотничий клинок… Но тут побратима легонько толкнул плечом сидящий подле него Алексей:
— Да уймись ты, Мишка! Нам с ушкуйниками не сегодня-завтра в сечу вступить придется, спину друг другу прикрывать будем — а ты из-за сома едва драку не начал. Вот ты этим троим челюсти наверняка свернул бы — но ведь после на тебя вся дружина повольников накинулась бы! А там и наши в драку полезли бы… Кончилось бы все смертоубийством! И из-за чего⁈ Из-за треклятого сома⁈
Наш богатырь недовольно засопел, но спорить с железобетонно-логичными аргументами побратима не стал — в то время как сам я, распоров брюхо очередному карасю (небольшой, самый сладкий будет!), подвел итог:
— Мы ведь тоже всех карасей и карпов себе берем. Вроде княжеская прихоть, но также несправедливо…
— Ешь твою…!
— Как так-то⁈
— Вышвырнуть его, и вся недолга!!!
Меня прервал раздавшийся в стороне ушкуйников крик — а после нашим изумленным взглядам предстала не шибко аппетитная картина: четверо повольников, разом подхватив сома со свисающими из распоротого брюха внутренностями, дружно потащили рыбину к концу отмели, после чего скинули ее в воду; сом исчез в толще воды с громким всплеском… Не удержавшись, я едко уточнил:
— А что же, рыбка не по вкусу пришлась?
Трое повольников прошли мимо нас со злыми, каменными лицами, и только один парень, что помоложе, глухо пробормотал:
— Кости человечьи у него в брюхе были…
Ушкуйники принялись потрошить щук, пару налимов и осетра — злобно ругаясь, удаляя костяные наросты, служащие последнему чешуей. В то время как сам я, коротко усмехнувшись, обратился к Михаилу:
— Из-за людоеда бы передрались, Мишань?
Смутившийся дружинник ничего не ответил — а вот самый молодой из нас Андрюха зябко передернул плечами:
— Что же, сом этот мог напасть на любого из нас прямо во время купания?
Я поспешил успокоить соратника:
— Он хоть и с человека ростом, а все же взрослого мужика под воду не утянет, да и с бабой не справится… Ребенка, если только. Но вообще, сомы — это падальщики, и полакомился он наверняка утопленником, или павшим в сече да угодившим в воду татарином. И осетр кстати, пищу также со дна добывает — вот и думайте, чего вам лопать… Как по мне, вкуснее небольшого карася, речной рыбы нет!
С этими словами я взялся за очередную рыбину, ловко скобля ее бока от чешуи. Не княжье занятие? Может быть… Но в походе я стараюсь исповедовать принцип, что все равны, и разделения на обязанности должны быть равными, и есть потребно одну и ту же пищу… Тогда и ратники будут воспринимать тебя, как «своего», крепче доверяя — и преданность их будет куда как искреннее и надежнее…
— А вот и наши камни!
…Где-то с час спустя, в очередной раз ткнув здорового, жирного карпа ножом, я развернул его спинкой к огню. Рыбина насаженна на относительно короткую, толстую и обструганную палку по всей длине — а ее лоснящиеся ароматным жирком бока широко раскрыты благодаря еще двум палкам-распоркам; они поуже и покороче. Сам же колышек, служащий этаким шампуром и одновременно вертелом, склонен под углом к уже догорающему костру, и легко проворачивается в песке.
— Княже, лепешки ведь наверняка готовы.
Я согласно кивнул Андрею, взяв одну из лепешек, ароматно пахнущую ржаным хлебом, и разломил ее пополам; пропеклась! К слову, рецепт ее приготовления до того прост и незамысловат, что только диву даешься — и в тоже время вкус ее неизменно радует.
Небольшие мешочки с ржаной мукой есть у каждого ратника; это один из немногих видов продовольствия, что мы можем позволить себе взять в дорогу — ведь практически все свободное под груз пространство на обоих стругах занято воском и мехами! Но мешочек с ржаной мукой грубого помола можно положить прямо под гребную скамью; когда же приходит время трапезы, его горлышко требуется максимально широко раскрыть, сделав в муке небольшую ямку-углубление, и залить в нее немного воды. Получившееся тесто, помещающееся в один кулак, замешивается прямо в мешке; обычно за раз мы готовим две-три лепешки — раскатав их в руках и выложив на раскаленные камни, словно на сковороду, или же бросив их прямо на поседевшие угли… Получается, кстати, весьма неплохо — словно хорошо поджаренный мякиш из ржаного хлеба с хрустящей корочкой, и вполне себе пропеченной внутри хлебной же сердцевиной. Настоящий походный хлеб! А под запеченную на углях рыбку так вообще самое оно…
Еще бы соли побольше было, да картошечки, что также в углях испечь… Но есть соли вдоволь могу себе позволить лишь я сам — чего благоразумно не делаю, не желая «отрываться» от дружинников. А запас репы, купленной два дня назад у казаков, уже израсходовался — ее как раз и запекли в углях, и слопали на первой же ночевке…
Но рыбы, выловленной сетями, что мы растягиваем промеж стругов под конец дневного пути, обычно хватает на сытную трапезу, остается немного и на утро. Днем же перехватываем прямо на веслах вяленой донской таранки или солонины, сухофруктов (в основном чернослив и сушеные яблоки) и совершенно высушенных сухарей; каш же не готовим вовсе — нет крупы. Исключение составляют лишь трапезы в казачьих городках — если нам везет остановиться подле них в конце дневного перехода.
Там же мы пополняем запас ржаной муки и сухофруктов (их есть требуется обязательно, в качестве профилактики против цинги!), докупаем сухарей и таранку (на самом деле — жирную вяленую плотву), солонину или татарскую бастурму (та же солонина, только еще и со специями). Иногда также перепадает и пахучего домашнего сыра, козьего или овечьего… Заодно договариваемся насчет продажи излишков провизии ушкуйникам, отстающим от нас ровно на один дневной переход.
Последние вышли из-под Ельца с куда как более солидным запасом круп, вяленого мяса и таранки, сухофруктов и меда (они-то идут без «товаров»!). Но и снабдить себя свежей рыбой сетями повольники уже не могут — если первая пара судов, растянув друг промеж друга сети, еще и наловят достаточно рыбы на вечернюю трапезу, то все последующие уже нет… Так что покупки в казачьих городках имеют для нас едва ли не стратегическое значение! Именно покупки — грабить атаманам я запретил строго-настрого, мотивируя тем, что возвращаться придется также землями боевитых казаков, а грабежи ожесточат их и заставят выступить на стороне ордынцев…
— Готовы и хлеб, и наши карпы. Давайте братцы, Ангела за трапезой…
— Незримо предстоит!
Это у нас с дружинными вместо «приятного аппетита»…
Ночь прошла тревожно. Спим мы на судах, наполовину вытащенных на берег; кто-то размещается на гребных скамьях, кто-то находит пристанище промеж скамей на самом дне струга. Я вхожу в число последних, так как со скамьи постоянно падаю вниз… Конечно, можно лечь и на сырой песок — но там еще холоднее, и подстеленный под спину плащ за ночь напитывается ледяной влагой. Можно, правда, нарубить и валежника в пойменном лесу, тянущемся с заметными прогалинами вдоль обоих донских берегов — но на это, как правило, не хватает ни сил, ни времени перед закатом, рыбу и ту едим уже в сумерках… Впрочем, как правило, после целого дня физического труда на веслах, да на свежем воздухе, да после сытного ужина, вои спят очень крепко, без снов.
Тем удивительнее, что сегодня меня всю ночь мучили неясные, смутные кошмары с незапоминающимся содержанием. Просыпался я несколько раз, чтобы вскоре вновь провалиться в тревожную дрему… Но очевидно, именно поэтому неясный, какой-то неправильный  шорох в прилегающих к реке зарослях я услышал сквозь дрему — и даже проснулся прежде, чем выставленный на берегу дозорный пост поднял дикий крик:
— Татары!!!
Я рванулся вперед, со дна струга, врезавшись левым плечом в скамью — и, несмотря на резкую боль, успел схватить павезу, подвешенную на ременной петле на выступе планширя… Схватить прежде, чем над головой грозно загудели падающие на ладью стрелы!
— Щиты!!!
Но мой крик тотчас заглушил оглушительный клич ордынцев, раздавшийся на берегу:
— АЛЛА-А-А!!!
Стрелы поганых рухнули вниз, застучав по щитам, обшивке бортов, по дну струга и скамьям… При этом раня и убивая моих зазевавшихся воев! Чьи стоны и крики резанули по ушам даже похлеще, чем татарский срезень по икре левой ноги…
В тоже время со стороны дозора, проспавшего приближение татар из-за густого тумана, перед самой зарей поднявшегося от воды, раздался яростный звон клинков — и практически сразу стих; на смену ему пришел громкий плеск воды и чавкающие шлепки по песку. Это значит, враг ринулся к нам и по воде — и по вытянутому к берегу узкому перешейку, связывающему отмель с сушей…
— Ладьи выталкивайте в воду, срочно!!!
Возглас Степана Никитича привел меня в чувство; высоко подняв над головой щит (уже в третий раз дернувшийся от угодившей в него стрелы) я что есть силы закричал:
— Все, кроме кормчего, на берег! Десяток Ефима выталкивает ладью! Остальные — приготовить сулицы, встретим ворога! Когда татары к нам подойдут, стрелять с берега поганые уже не смогут…
Я первым перемахнул через планширь, подхватив дротик из числа уложенных вдоль бортов сулиц; за мной спешно покинули струг и прочие ратники.
— Вперед! Стена щитов!
— Навались братцы, дружно! И-и-и раз!!!
Неполный десяток дружинников тотчас принялся выталкивать судно на воду; в то же время сам я подался навстречу татарам во главе прочих ратников… И замер в пяти шагах от струга, отдав не так давно разученную воями команду в надежде, что «черепаху» построят на совесть! А секундой спустя плечом к плечу со мной встали невредимые Алексей и Михаил (слава Богу!), сомкнув края своих щитов с моей павезой. И кто-то сметливый, замерев позади, вспомнил, что требуется поднять свой щит и над моей, и над своей головой…
Впрочем, враг дал еще лишь залп, хлестнувший по уже подставленным щитам — а спустя десяток секунд сквозь густую пелену тумана проступили еще неясные фигуры набегающих с реки татар. Положение последних, впрочем, можно определить и по совсем уже близкому плеску воды…
— Сулицами — бей!!!
Я первым метнул дротик — заученно, на рефлексах Федора ; для правильного броска пришлось отвести правую руку назад, задрав острие наконечника вверх. Это необходимо, чтобы сулица взлетела в воздух и поразила цель, обрушившись на нее по навесной траектории… И здесь мне очень помог глазомер предка и его мышечная память; резко отправленный в полет дротик в одно мгновение преодолел с десяток шагов, поразив вскрикнувшего татарина в грудь!
— Все братцы, уходите с берега, струг в воде!!!
Вновь позади раздался возглас кормчего — и я тотчас закричал в ответ:
— Назад, все назад!!!
Строй бездоспешных, а от того очень уязвимых дружинников тотчас подался назад; но пока вставшие вторым рядом вои бросились в воду, спеша за судном, до первой «шеренги» уже практически добежали татары… И я едва успел рвануть меч из ножен, перевязь с которыми неизменно покоится на поясе — даже во время сна:
— Бей!!!
Развернувшись к набегающему противнику, скрутив корпус и перенеся вес тела на опорную ногу, словно пробиваю правый прямой, я резко выбросил правую руку вперед, в длинном выпаде! Словно выстрелил тяжелым кроссом… И мелькнувший молнией, зауженный к острию клинок вонзился в ничем не прикрытый живот татарина! Набегающего с воздетой для удара саблей и калканом, вскинутым к голове… Думал, также буду рубить сверху вниз, топором? Ан, нет, получи-ка укол в брюхо…
Но уже в следующий миг я едва успел рвануть меч на себя и поднять щит над головой, принимая на него удар сабли второго ордынца! Одновременно с тем набежавшие татары врезались в щиты уже всего десятка дружинников, пока еще стоящих на берегу… Еще удар! И я вновь принимаю его на павезу, донельзя довольный тем, что враг может рубить лишь сверху вниз… Правда, и мой набор действий кажется столь же ограниченным — ведь длина готического меча мешает колоть им накоротке.
Но это только на первый взгляд…
Шаг вперед левой ногой — и левой же рукой резко толкаю, практически бью павезой навстречу, отбросив противника от себя! Одновременно с тем я не очень сильно ударил мечом под колено теснящего Лешку татарина — ударил не очень сильно, потому как просто не размахнуться… Но я и не надеялся разрубить ногу замершего справа ордынца, нет — я лишь надавил на клинок, плотно прижав его лезвие к вражеской плоти! И тут же отступил назад, одновременно с тем полоснув мечом по ноге татарина, рассекая наточенной сталью его подколенные сухожилья…
Жаль, что у меня в руках не римский гладиус — и я просто не могу коротко кольнуть им вправо, по всей науке легионеров! Но и сейчас получилось неплохо — уже секундой спустя мой ближник просто оттолкнул завопившего от боли татарина, тотчас распластавшегося на песке…
Я же, приняв на щит очередной рубящий удар, резко присел на колено правой — одновременно с тем уколов снизу вверх! Уколол очень быстро, пружинисто — и короткого замаха хватило, чтобы пропороть живот поганого! А следом над головой коротко свистнула сулица, сбив наземь уже третьего татарина, набегающего на меня — и тотчас с ладьи раздался отчаянный возглас десятника-Ефима:
— Давайте назад, братцы, струг уже на стремя выносит! Мы сулицами прикроем!
Распрямившись, я бросил лишь короткий взгляд в сторону судна ушкуйников, также сошедшего на воду… После чего, одним заученным движением перекинул щит за спину (подвесив на ременной петле через плечо) — и тут же рванул в реку, одновременно с тем закричав в голос:
— К стругу, вои! Уходим!!!

Глава 16

Легко бежит по волнам наш струг, ходко! Ближе к своему устью Дон-батюшка разливается настолько широко, что даже простой ветер вполне способен поднять волну — хорошо хоть, не шибко сильную в этот раз… Но все одно наш не очень большой кораблик зыбко дрожит на воде, кренится влево, к берегу! Того и гляди, черпнет воду за борт — и что тогда⁈
— Кормчий! Держи ближе к левому берегу, в ерик нырять нам без нужды!
Степан Никитич понятливо кивает — впрочем, он и без моих указаний знает, что лучше держаться поближе к берегу, коли ветер гонит волну в стороны с середины полноводной реки. Причем именно на середине, так называемом «стрежени» реки, где течение сильнее всего, теперь выше всего и волны…
Но ничего, как принято здесь и сейчас говорить — Бог миловал. У кормчего купца Путяты руки золотые, вострые глаза и опыт, помноженный на развитую интуицию — чуйка, если по-простому. Еще ни разу Степан Никитич не сажал наш струг на мель, хоть и впервые ведет его по незнакомой реке — вот и сейчас он умело уводит корабль от потенциально опасных волн! И здоровенный остров, что мы могли ошибочно обойти по ерику, у северного берега, остается по правую руку…
Если я не ошибаюсь — а как тут ошибиться⁈ — мы только что (и наконец-то!) прошли мимо «Елизаветинской косы», известной под этим названием в мое время. Ерик — то есть узкая протока между островом и сушей называется «Казачьим»; по преданию он рукотворный, и вырыли его казаки веке так в семнадцатом. Но, судя по тому, что я сейчас увидел, узкая протока существовала и ранее… Возможно, также рукотворная — и казакам было нужно лишь расширить ее да расчистить.
К слову, этот ерик неспроста именуется «Казачьим». Помимо того, что донские казаки по преданию его и вырыли, в семнадцатом веке он служил им прямым путем в Азовское (Сурожское) море, позволяя обойти две монументальные турецкие башни-каланчи с артиллерийским нарядом, промеж которых была натянута цепь, мешающая проходу казачьих стругов у Азова. Но Дон в устье имеет сразу несколько рукавов — и, пройдя ериком, казаки следовали по «Рукаву Каланча», и далее по гирлам «Большая Кутерьма» и «Мокрая Каланча», вообще минуя Азов! Все названия, естественно, современные, выученные мной по современным же картам — а как они именуются здесь и сейчас, мне не ведомо…
Но если казаки шестнадцатого и семнадцатого столетий проходили мимо Азова, чтобы навести шороху в Сурожском да Русском (Черном) морях, то наш путь ведет именно в Азак, а точнее в Тану! И более того, если я правильно «узнал» Елизаветинскую косу, то искомый город-порт покажется по левую руку за очередным изгибом реки…
— Навалитесь на весла, братцы! Скоро уже солнце начнет садиться, кто тогда нас в город пустит⁈
— Поднажмем, княже!
— Взялись братцы, последний рывок!
Ох, и хорошо бежит по реке наш струг, ходко! Не ладья, конечно — но, в конце концов, ладья была бы куда как медленнее. А груза мы все одно взяли не очень много, хватило разместить и на стругах. В остальном же этот тип судна от ушкуев повольников отличает лишь отсутствие «медвежьей головы» — стилизованной скульптуры, обязательно вырезанной на носу любого ушкуя в противовес «змеям» свейских драккаров. Причем ушкуйники на своих судах изобразили голову именно полярного медведя, ошкуя — коий и дал название повольникам…
Ну а что? Русский медведь, звучно же! Это вон свеи пусть ползают по земле, пресмыкаются, жалят исподтишка — мы же и напролом смогем со своей звериной мощью! Ухха-а-а!!!
Главное, что струг идет одной скоростью с ушкуем — и, попрактиковавшись, следуя по верхнему Дону вместе с повольниками, позже мы вырвались вперед всего на один дневной переход. Немного изменился и первоначальный план — теперь мы, прибыв в Тану в любое время дня, проведем в ней также весь следующий день — ну, и как видно, пару ночей. В тоже время на Елизаветинской косе оставим пост из трех человек — и те встретят ушкуйников огнем сигнальных костров, чтобы последние не совались к Азову при свете дня. И во сколько бы повольники не подошли бы к косе, они останутся подле нее и на ночь…
За исключением небольшого казачьего струга с грузом соленой рыбы! Последний с дружиной казаков (большинство которых сражалось на Куликовом поле) присоединился к нашей флотилии еще в Гребне. До этого казачьего городка, расположенного в верховьях Дона, мы как раз и дошли вместе с ушкуйниками… Казаки вряд ли вызовут у генуэзцев и венецианцев (фрязей) какие-либо подозрения. Так что экипаж струга, проникнув в Тану под видом торговцев рыбой, предупредит нас о прибытии ушкуйников, да усилит диверсионный отряд…
Что особенно актуально после понесенных в стычке с татарами потерь! Если я не досчитался четверых дружинников убитыми и еще двоих увечными (то есть их раны не позволят ратникам вступить в бой), то число повольников сократилось едва ли не на десяток… Целиком погиб их дозорный пост в самом начале боя — а сильно пораненный в сече Добрыня с парой ближников умерли уже в пути; ушкуйников теперь ведет Мишаня, как самый грозный и авторитетный среди моих дружинников.
Плюс дозорный пост на Елизаветинской косе также повольникам выставлять…
Короче, две дюжины казаков с «рыболовецкого» струга придутся нам очень кстати!
Так вот, упредив нас о прибытии, ближе к рассвету очередного дня ушкуйники должны стронутся с места и тихо подобраться к Тане, следуя по стреженю реки без весел и лишнего шума… И ведь получается, что если они достигнут «косы» завтра к вечеру (очень хорошо, ведь так гораздо меньше шансов, что за ночь их успеют обнаружить!) — то уже послезавтра утром начнется штурм! Мы нападем на воротную стражу на рассвете — и, перебив ее и открыв ворота, подадим условный сигнал зажженным факелом, да кличем пустельги. Если все пойдет по плану и ушкуйники успеют вовремя подойти к городу, успех предприятия практически обеспечен. Если нет, и что-то пойдет не так… Что же, тогда придется прорываться к причалам и спешно уходить, пока фрязины не очнулись…
— Да! Это Азак, братцы! Мишаня, заворачивай к косе, Никитич — кидай якорь, ждем наших!
— Да княже!
Якорь практически без всплеска ухнул в воду, в то время как кормчий повольников начал заворачивать второй струг к косе… Я же принялся во все глаза рассматривать довольно большой по местным меркам город, открывшийся за крутым изгибом Дона… Особенно огромным он кажется после крошечных по сравнению с ним казачьих городков! И даже «стольные» грады вроде Нижнего Новгорода или Рязани по сравнению с ним выглядят уж не особенно и большими…
Хотя очевидно лучше защищенными.
И все же в душу при виде Азака закрадываются какие-то совсем неприятные, пугающие сомнения — а хватит ли мне полутора тысяч ушкуйников и присоединившихся к нам казаков (это навскидку) для задуманного⁈
…До эпидемии чумы пятидесятых годов тринадцатого века, а также резни, утроенной здесь Мамаем десять лет назад — вряд ли хватило бы. Но гекатомба местного татарского населения сильно изменила расклад сил в Азаке; бывший одним из политических центров Золотой орды и местом чеканки татарских монет, после бойни Азов перестал играть столь большое значение для ордынцев…
Исследователи двадцать первого столетия, обнаружившие массовые захоронения именно татарского населения (причем женщин и детей в первую очередь), пришли к выводу, что на рубеже 1369–1370 годов значительная часть татар Азака подверглись жестокому удару со стороны Мамая. Пострадали, понятное дело, не только горожане — но и степняки из кочевий, вставших на зимовье у города… Очевидно, их кланы выступили на стороне той партии власти, что сформировалась вокруг хана Абдуллаха и подталкивала последнего к перевороту, к свержению всесильного беклярбека Ак-Орды! Естественно, природному Чингизиду не особенно и нравилось, что Мамай правит от его лица, уготовив Абдуллаху лишь роль послушной марионетки… На чем и сыграли властолюбивые ближники хана.
Но Мамай опередил своих врагов — вначале уничтожив живую силу сочувствующих Абдуллаху и «партии независимости» татарских кланов, а позже устроив и «акцию устрашения». Ибо резня в Азове не носила характера сражения — решающая схватка с мужским ополчением кланов наверняка случилась ранее, в открытом степном бою. После поражения в котором членов семей мятежников просто-напросто казнили… Что по «внутренним» законам степи вообще-то нонсенс. Но Мамай, будучи в силе, решил именно что запугать всех своих возможных противников в Ак-Орде угрозой жестокой расправы над их родными…
И ведь это временно сработало. Так, переворота не случилось, Абдуллах вскоре «умер» (очевидно, как тот же Кейстут), а на престол «взошел» его сын, Мухаммед, смертельно боящийся Мамая — и уже не помышляющий о самовластии… Да и то — после резни, лишь зацепившей Азак, а на деле имевшей куда как большие масштабы на территории Орды, Мухаммеду уже не на кого было опереться…
Впрочем, трагедия Мухаммеда Булака, павшего на Куликовом поле, меня не сильно волнует. Главное, что после событий десятилетней давности татарское население Азака заметно сократилось — как и число боеспособных мужчин, готовых вступить в бой. Кроме того, именно кочевые кланы, зимующие у Азова, сейчас ушли в Кубанские степи; момент для нападения выбран просто идеально!
И да — только увидев Тану и Азак своими глазами, я воочию убедился, что город на самом деле очень плохо защищен. Так, татарская ставка с мечетью, каким-то монументальным зданием, больше похожим на дворец местного бея (или кто там у татар служит «городским главой»?), а также парой каменных зданий поменьше, располагаются к югу от реки, на возвышенности-косогоре. Так вот, этот татарский «центр» обнесен земляным валом — и рвом, перерезавшим лишь пологую сторону косогора. С точки зрения русской средневековой фортификации вообще как-то несерьезно… Больше меня пугают минареты мечети (почему-то с реки я их ранее не заметил) — а ведь муэдзин, поднявшись на вершину башни, вполне сможет разглядеть флот ушкуйников на реке!
Может разглядит, а может и нет… Подняв голову к небу, я прикинул время по клонящемуся к горизонту солнцу — так вот, навскидку сейчас где-то около двадцати часов, не меньше. И при этом даже отзвуков пения муэдзинов на подходе к излучине реки слышно не было. А значит, время последней вечерней молитвы у мусульман приходится на девятнадцать часов, минут пять плюс-минус — собственно, как и в мое время… При этом вряд ли ушкуйники, следующие за нами на расстоянии дневного перехода, появятся у Елизаветинской косы раньше восьми вечера.
А значит, за муэдзинов можно не сильно волноваться…
Другое дело, что план мой рушится на глазах. Уж больно какими-то небольшими по площади выглядят обнесенные крепостными стенами итальянские колонии-фактории, буквально пара кварталов каждая! Да, издали стены выглядят не очень высокими, но они каменные, с налета не взять — а все постройки внутри относятся, скорее всего, к административным и жилым, но жилым для «своих». Иными словами, если на территории любой из колоний и есть свой постоялый двор, то русов на него не пустят — там все только или для венецианцев, или для генуэзцев…
Вот на территории Азака постоялые дворы итальянцев есть наверняка — но все они находятся за  стенами колоний.
Хотя если вдуматься — то и не велика потеря… Ведь если территория защищенных факторий столь незначительна, то и рабские загоны располагаются в городской черте Азака, не защищенной вообще никакими укреплениями! Так ведь я весь этот поход и затеял прежде всего из-за русских рабов… При этом, судя по внешнему виду (и прочитанным мной описаниям средневекового Азова) — это правильно застроенный город с прямыми улицами и множеством каменных или кирпичных домов. Плюс очень много ремесленных мастерских, жмущихся к окраинам, этакая отдельная промзона… Чуть в стороне от косогора также виднеются лопасти ветряных мельниц — это, кстати, одни из первых ветряных мельниц, появившихся на территории Восточной Европы.
Так что получается? А получается, что освободить рабов я смогу без штурма крепостей и сложной диверсионной операции — при лучшем раскладе вообще не вступая в бой с очевидно небольшими гарнизонами итальянских факторий! Очевидно небольшими, исходя опять-таки из размеров крошечных укреплений… Да, на территории колоний наверняка есть дома «союза менял» (что спустя двадцать шесть лет откроют первый банк в Генуе) и дома очень богатых купцов, и мастерские по чеканке монет со всем положенным золотым и серебряным сырьем… Хотя последнее и не точно. Ведь если монеты хана Абдуллаха чеканили фрязи, то получается, что после резни деятельность «монетного двора» была прекращена.
Или нет⁈
Как бы то ни было, я ведь и не претендую на добычу с боя! А значит, пусть ушкуйники грабят зажиточных горожан, татарских купцов и богатых ремесленников, что живут в беззащитном центре Азака, пока я освобождаю своих будущих подданных!
Другое дело, что конфликта с татарами уже никак не избежать… Но ведь этот конфликт в любом случае неизбежен. Донской торговый путь для русских купцов похоронила еще «Замятня», а попытка Дмитрия Иоанновича вести независимую от Тохтамыша политику так или иначе приведет к набегу ордынцев на Москву… Единственная угроза здесь заключается в возможном (но лишь временном) разрыве отношений Ельца и Москвы. Но вряд ли великий князь решится на карательный поход — ибо Елец позарез нужен Донскому как форпост на границе со степью! Да и я при случае подам конфликт именно как месть фрязям — а татары мол, сами в драку полезли…
Так может, нечего тогда и в город сегодня соваться? Ведь все равно есть риск, что татары или же сами фрязи нас банально ограбят — пока воев у меня кот наплакал… Также мы рискуем стать заложниками поганых в случае, если повольники покажутся слишком рано, и муэдзины заприметят их с высоты минаретов.
Не лучше ли дождаться ушкуйников на косе, а уж там ударить по Азаку всей силой⁈
Немного поколебавшись, я отрицательно мотнул головой, отвергая собственную идею. Все просто — без разведки лезть в город банально опасно. Гарнизоны обеих факторий, быть может, и невелики — но нельзя исключить возможности наличия в Тане городского ополчения (о самом существовании которого, я, к своему стыду, не удосужился навести справки). Кроме того, у причалов, помимо множества рыболовецких судов, мерно покачиваются на донских волнах и две итальянские галеры. А это еще сколько-то членов боеспособных экипажей, привычных драться и с черкесскими, и турецкими пиратами — и собственно друг с другом. Ведь сосуществование генуэзцев и венецианцев на Черном море никак не назовешь мирным: они друг друга и на абордаж брали, и с моря блокировали — хотя позже именно в Тане заключили союз…
Наконец, татары. Да, ордынцы в Азаке заметно ослабели после «Замятни» и резни Мамая, и собственно, Куликовской битвы. Но нельзя исключать присутствия в городе какого-нибудь бея или мурзы с боевым отрядом хотя бы в пару сотен нукеров, что вполне могут попить нашей крови… Кроме того, не лишним будет определить и местоположение рабских загонов — чтобы знать, куда прежде всего вести ушкуйников! А заодно уж и местного «монетного двора» — по логике вещей он, конечно, должен располагаться внутри городских стен, но вдруг… Все-таки вся городская «промка» выведена на окраины — а «монетный двор» обслуживал самих ханов. И пытаться его ограбить — это как ограбить хана, что для большинства татар уж совсем дурная затея… Да и внешних врагов (до нашего появления!) Азак просто не знал.
Наконец, неплохо выведать и положение караван-сараев! Где мы сами можем встать на постой — и где остановились многие другие купцы, включая следующих с грузом шелка и парчи с далекого востока… И главное — всю эту информацию можно запросто получить в чайхане караван-сарая! Или же на итальянском постоялом дворе, что наверняка держат в Азаке генуэзцы — и где также должна быть обязательная таверна. А в последней наверняка продают и вино, что куда быстрее развяжет языки наших будущих собеседников…
— Миша уже возвращается? Степан Никитич, поднимаем якорь! Следуем к пристаням Азака!!!

Глава 17

Появление наших судов у причалов Азака и Таны особого ажиотажа не вызвало. Ведь помимо утлых рыбацких лодочек здесь также хватает казачьих стругов — вольные воины вовсю промышляют рыбной ловлей и поставляют рыбку в Азов в товарном масштабе. Пусть их суда размерами и уступают нашим кораблям… С некоторым удивлением я отметил также необычное гребное судно с очень вытянутым вперед носом, украшенным резной рогатой фигурой — как мне показалось, стилизованным изображением оленьей головы. Впрочем, в «усовершенствованной» памяти тотчас всплыло воспоминание о галерах черкесов, с успехом пиратствовавших с античных времен — и до самого покорения Кавказа Российской империей!
Но наибольший интерес у меня вызвали именно итальянские «речные» галеры с малой осадкой и столь же малым водоизмещением. Так называемые фусте, что отлично подходят для мелководного Азовского моря и проходов по Дону! И ведь строят их на месте, в генуэзской «Газарии»… Ну, то есть в причерноморских колониях Генуи.
И ведь есть свидетельства, что на такой вот фусте некий Лючино Тариго, уроженец генуэской Кафы, поднялся по Дону до самой Волгодонской переволоки, после чего спустился уже по Волге в Каспийское море — где и навел шороху! И было это вроде как всего семь лет назад… Кстати, данныеархеологических раскопок подтверждают присутствие генуэзцев на Каспии — например, толстостенные глиняные шары, наполняемые фрязями зажигательными смесями, были обнаружены при раскопках Сарай-Джука на реке Урал (бывший Яик). Город сей находился в самом устье реки, практически у впадения ее в Каспийское море…
Но зажигательные бомбы метают корабельные катапульты итальянцев — парой которых и вооружена одна из фусте. А вот на фальшборте второй галеры я с изумлением (и легким таким ужасом!) разглядел закрепленные на станках-вертлюгах легкие бомбарды… Позже такой тип легких морских (да и не только) орудий получит специализированное название фальконет, а на Руси будет именоваться вертлюжной пушкой… Калибр у этих орудий очень небольшой, стреляют они, прежде всего, каменными ядрами — хотя в ближнем бою, в теории, могут бахнуть и каменным крошевом по типу картечи.
Но при любых раскладах, если с началом заварухи экипажи фусте успеют изготовиться к бою, нам с ушкуйниками ничего хорошего ждать не придется. А уж если пушки имеются и на вооружении крепостных гарнизонов… То дело совсем труба!
От невеселых размышлений о крахе пиратской авантюры меня отвлекли сразу трое татарских воинов, двинувшихся по пристани к нашему стругу, только что мягко ткнувшемуся в причал… Все трое вышагивают с закинутыми за спину калканами, на головах у ордынцев шлема-мисюрки; двое нукеров держаться чуть позади, и они защищены простыми кольчугами. А вот выступивший вперед, важно надувший щеки полноватый татарин так и вовсе облачен в куяк! Солидно… И вооружены татары неплохо. Правда, воин с куяком только саблей препоясан, а вот его подчиненные — и луками со стрелами (колчаны и саадаки закреплены на поясах), и короткими копьями. Короче, крепкие такие таможенники, сразу видно важных людей…
— Алексей, ты ведь по-татарски разумеешь?
Замерший позади ближник столько же негромко, коротко ответил:
— Да.
— Ну, тогда переводи…
У соседнего причала уже замер струг Михаила — и последний, заприметив следующих к нам татар, недобро нахмурил брови, рефлекторно положив ладонь на рукоять меча. Но, подняв руку в предупреждающем жесте, я тотчас успокаивающе махнул дружиннику — мол, не горячись! После чего, запрыгнув на возвещающийся над бортом струга причал и дождавшись Алексея, я сделал пару шагов навстречу татарам — и уже издали заговорил:
— Здравствуйте, уважаемые! Вижу, желаете учинить досмотр? Прошу на наш корабль! Мы мирные купцы из Рязани, нам только груз меха и воска продать фрязям, и мы тотчас уйдем назад…
Когда Алексей перевел мою неторопливую речь, произнесенную максимально спокойно и с максимально дружелюбным видом, старший из «таможенников» что-то коротко переспросил — и ближник повторил вслед за ним:
— Меха?
Я согласно кивнул головой, после чего позвал знаменосца:
— Анрюха, кинь мне одну малую кунью шкурку, хочу подарок сделать!
Парой секунд спустя я протянул с интересом смотрящему на меня татарину хорошую такую, небитую молью и прочими насекомыми кунью шкурку с лоснящимся, шелковистым на ощупь мехом — и протянул ее таможеннику:
— Подарок!
Весьма обрадованный нукер с крайне довольным видом принял дар, поняв мои «бескорыстные» намерения без перевода. После чего, махнув рукой, он произнес только одно слово:
— Якши!
И уже было повернулся к нам спиной, намереваясь уйти с причала… Ну, традиции взяточничества в среде таможенников, как видно, имеет очень глубокие корни, уходящие в века! По крайней мере, в Золотой Орде — так точно. И это хорошо — не придется долго и нудно объясняться на счет пораненных дружинников и обилия оружия да качественной брони на «торговом» струге…
— Погодите, уважаемые! Просьба есть — пришлите нам кого из местных казаков, помощь нужна нам в делах торговых с фряжскими купцами. Хоть объяснят, что да как, кому продать и за сколько, чтобы не продешевить…
Услышав мой вопрос, «важный» татарин обернулся — и нельзя сказать, чтобы с довольным видом! Но выслушав перевод просьбы, таможенник милостиво кивнул, все для себя поняв про мои желания и чаяния. Наконец, что-то коротко приказав одному из своих воинов, татарин небрежно кивнул нам на прощание — после чего двинулся прочь все с толь же важным и серьезным видом… Ох, словно по воздуху себя несет!
— Ну, будем считать, что первый контакт удачно установлен… Ты как, Алексей, не перетрухнул?
Ближник только усмехнулся — хотя лицо его с уходом ордынцев действительно несколько прояснилось:
— Да с чего бы⁈ Хотя, конечно… Ведь если поганые обратили бы внимание на мешки с нашей броней, они наверняка бы что заподозрили!
Я только пожал плечами:
— Ничего, отбрехались бы. Донской путь во время замятни был смертельно опасен. Неудивительно, что первый торговый гость, рискнув спуститься до Азака, нанял сильную охрану! Ладно, пойдем на струг, теперь нам казака из местных нужно дождаться — коли татарин все правильно понял и распорядился по делу.
— Ну, я перевел все в точности!
— И это хорошо. Значит, подождем немного…
Ждать действительно пришлось недолго — всего десяток минут спустя к нашему причалу подошел смуглый мужик с вороной бородой и слегка раскосыми глазами; в нем явно чувствуется татарская кровь, но обратился он к нам на совершенно чистом русском языке:
— Здравствуйте, торговые гости. Господин Абдула велел мне прийти к вам — помощь нужна, чтобы с фрязями сторговаться да не прогадать?
— В корень зришь, казаче! Ты ведь казак?
Чернявый согласно кивнул:
— Да, из Чирского городка. Миколой меня кличут.
— А меня — Федором. Вот что, Микола — нам бы сперва с пути где поесть, чтобы не очень дорого, но съедобно. Я угощаю — а за помощь с фрязями, чтобы сторговаться воском да мехами за честную цену, уж не обижу, не сомневайся!
Заметно просветлевший лицом Микола ненадолго задумался — после чего честно ответил:
— Если далеко идти неохота, на пристани есть две корчмы — но берут там дорого, а готовят впопыхах…
— Сразу нет.
— Тогда при ближнем караван-сарае есть чайхана, там подают вкусную кашу с бараниной из сорочинского пшена. Да на вертеле, на углях жарят очень вкусное, пряное такое мясо! Ну, или есть фряжская таверна у самых ворот генуэзской крепости — там еда попроще, зато подают хмельное…
Ага, вот значит как… При караван-сарае выходит, готовят плов (сорочинское пшено — это же ведь рис), да местный аналог шашлыков. Соблазнительно! Но с точки зрения разведки нам все же выгоднее посетить таверну у генуэзцев — уж очень важно узнать, есть ли у итальянцев крепостная артиллерия…
— Ну, коли в таверне фрязей еда попроще, она ведь и подешевле? Тогда веди к фрязям, Микола, заодно расскажешь про свое житье-бытье… Алексей и Андрей — вы со мной, Ефим, ты за старшего на струге. Ни с кем не связываться, по пристани не шастать! Я распоряжусь, чтобы еду прислали прямо сюда… Мишаня — твоих людей это также касается; я никого не забуду, всех накормлю!
Немногословный Михаил, с помощью пятерки верных дружинников успевший «подтянуть дисциплину» среди повольников за время совместного плавания, только кивнул. В то время как казак уже повел нас в сторону возвышающихся на берегу Дона итальянских крепостей…
— Так что выходит, Микола, тут разные фрязи живут?
Шагающий чуть впереди казак утвердительно кивнул:
— Да, одни из города Генуя, другие из Венеции. Ну, ровно как наши русичи из разных княжеств на Руси — одни из Рязани, другие с Москвы…
— Это понятно… Мы вот сами с Рязани прибыли. В первый раз после замятни на стругах по Дону-батюшке прошли! Да и то на татей татарских нарвались, на силу живыми ушли…
Микола угрюмо кивнул:
— Да, татары давно разбойничают, порядке в Орде нет. Мы хоть и с рыбой ходим, и без боя никогда не даемся, так иной раз поганые все одно на казаков нападают! Ну, ничего, теперь в Сарае сел хан Тохтамыш, уж он-то должен навести порядок…
Я внутренне усмехнулся, вспомнив, какой «порядок» принесли войны Тохтамыша и Тамерлана, что кончились чудовищным разорением Орды. В частности, тот же Азов был буквально уничтожен… Но вслух ничего не сказал — а лишь согласно кивнул с самым серьезным видом, в то же время с интересом посматривая по сторонам.
Хотя пристань как пристань — только очень протяженная; навскидку у причалов сгрудилось не меньше сотни лодок, стругов и галер. Но никаких складских построек или рынков на узкой полоске берега между крепостными стенами итальянских факторий и Доном (а также впадающей в него с юга рекой Азовкой) не наблюдается. Вот чуть дальше, к западу что-то виднеется — как видно, как раз те самые корчмы, вскользь упомянутые Миколой. Ну и склады там должны быть… Но более всего меня привлекают каменные стены генуэзской и венецианской колоний, среди зубцов которых я пока тщетно (и слава Богу!) пытаюсь разглядеть жерла бомбард.
Хотя последние могут находиться на вооружении лишь башен — и если так, то я вряд ли смогу что разглядеть сквозь темные зевы бойниц…
— Диво-то какое, а? Я каменный кремль только в Москве и видел — а тут вон, целых два стоят! Правда, размерами они уступают Московскому крому даже вместе…
Микола кивнул с располагающей улыбкой:
— То действительно диво! Но как я уже сказал, они принадлежат фрязям из разных городов, и те нередко между собой враждуют. Они-то и стены возвели, чтобы друг от друга защищаться, а не от татар… Ближний кремль — он генуэзский. А вот тот, что подальше, принадлежит венецианцам.
— Так вон же ворота генуэзской крепости — а где таверна?
Казак только усмехнулся:
— Она у ворот, что в город ведет, а не на пристань… Напомни, Федор, что вы привезли на продажу?
Я ответил коротко, не желая углубляться в торговые дела:
— Груз куньих шкурок да воска… И что же выходит, друг с другом фрязины враждуют? Так сразу и не скажешь, что у местных князей в столь малых детинцах укрылась сильная дружина…
— Хахах! Да нет тут никаких князей — только консулы, коих нобили своим советом избирают! Ну, это их самые богатые и влиятельные купцы… Дружин также нет. У генуэзцев, допустим, служит всего полсотни ратников, стрельцов с самострелами. Правда, бьют они из самострелов очень метко и далеко, с этим не поспоришь… Но стрельцы ведь не как дружинные служат, они получают плату от города. Кстати, оба города фрязей Танами кличут…
— Вот как, значит? А у венецианцев, значит, тоже стрельцы?
— Не, там служат с полсотни воев с алебардами — ну, секирами двуручными, в человеческий рост; у них еще на боек копейный наконечник насажен. Сильное оружие! Но все эти ратники — и стрельцы, и секироносцы — они больше за порядком следят, да стены с воротами охраняют. Было разок на моем веку, когда фрязи друг на друга ополчились — так тогда за оружие взялись, почитай, все их мужики!
Микола прервался на мгновение, перевести дух — после чего продолжил:
— Ну а что — большинство фрязей с обеих сторон в прошлом служили на галерах. Практически все ходили, а кто-то и сейчас ходит в дальние походы — на Хлыванское море, например! Также на море они и друг с другом бьются, и с черкесами, и греками, и османами…
Османами⁈ А ведь и правда, Осман I Гази, основавший собственную державу как осколок Рума, одряхлевшей империи сельджуков, правил до 1324 года — после чего начинается самостоятельная история уже турок-османов. И тут же в памяти вновь «всплыл» блок когда-то давно и единственный раз прочитанной мной информации — на этот раз о турецких пиратах под началом «адмирала» Гази Челеби. Последний очень здорово кошмарил генуэзцев в начале четырнадцатого века, дважды нападал на столицу Газарии, Кафу — а уж сколько им было перехвачено и потоплено итальянских судов, просто не счесть! Однажды, захватив сразу несколько галер, Челеби устроил фрязям бойню, казнив полторы тысячи человек…
Чтобы усмирить турецких пиратов, итальянцы заключили союз, и только в 1340 году нанесли ответный удар по Синопу, ставшему пиратской базой для турок. Гази Челеби к тому моменту уже был мертв, пиратов разбили — и благополучно забыли о морской угрозе с юга… После чего венецианцы и генуэзцы вновь начали самоубийственную войну на Черном море, прозевав очень быстрое возвышение османов.
Как и я прозевал наличие в Тане боеспособного ополчения из числа бывших моряков и морских пехотинцев! Мысленно ругнувшись — но стараясь сохранить при этом внешнюю безмятежность, я задал свой главный вопрос:
— А кто же тогда пороками на стенах иль башнях ведает? Стрельцы и ратники с секирами?
Микола удивленно — и как мне показалось, несколько настороженно на меня посмотрел:
— Да нет тут никаких пороков… Вот в море венецианцы и генуэзцы кровушку друг другу охотно пускают, это да. Бывает, что и в Азаке слышно, как перестреливаются их галеры из тюфяков! Но их ставят только на суда — в Азаке же татары не позволят, чтобы фрязи промеж собой настоящую войну начали, да крепости друг друга осаждали с пороками иль тюфяками… Ибо урон торговле! Нет, тут фрязи хоть по нужде, но порядок хранят — пусть стычки все одно случаются. А вот в море — в море власти ханов уже нет, и там фрязи разбойничают, как пожелают…
Ага — значит, местным казакам итальянские бомбарды известны под восточным термином «тюфенг», обозначающем все первые пушки. На Руси термин немного видоизменился и стал звучать как «тюфяк»… Я согласно кивнул, решив уйти от щекотливой темы обсуждения боеспособности итальянцев. Крепостной артиллерии нет — вот и слава Богу… Хорошо, что мы уже поравнялись с дымящей «промкой» — и я получил удобную возможность переменить тему разговора:
— Вот это дымище… Как в чистилище чадят! Неужто столько кузнецов у вас в Азаке?
Микола добродушно усмехнулся:
— Да тут чего только не делают! В основном, кстати, много красивой посуды. Чаши, миски, кувшины — и все из обожженной глины, да как причудливо ее разрисовывают! Глаз не оторвать! Есть и литейные мастерские — там фрязи льют бронзу для татар. Есть, ясное дело, и кузницы — в Азаке особенно ценятся умельцы, кующие броню любой сложности, а также сабли, ножи, чеканы, наконечники копий и стрел. Кроме того, хороший спрос идет и на обожженный кирпич из глины — он куда как крепче саманного, высушенного на солнце кирпича… А вон, кстати, и монетный двор генуэзцев — там чеканили монеты для хана Абдуллаха. Теперь же, говорят, будут чеканить дирхемы для хана Тохтамыша, уже и серебро для них завезли…
Я едва не подпрыгнул, услышав последние слова. Вот это да! Вот это везение! Выходит, монетный двор все еще функционирует — и действительно находится за пределами крепостных стен генуэзской Таны!
Ага, и вновь воспоминание — причем какое-то запоздалое. В 2015 году, во время очередных раскопок в Азове был обнаружен монетный штемпель четырнадцатого века со следами серебра — обнаружен при раскопках культурного средневекового слоя в канаве по адресу Социалистический переулок, 53. На штемпеле был выгравирован символ «Т», сокращенное название от генуэзской Таны — и кто-то из исследователей позже сделал предположение, что штемпель был обнаружен как раз на месте генуэзского монетного двора. Либо вблизи его… И очевидно, исследователь был прав.
По крайней мере, находка была обнаружена за пределами итальянских факторий…

Глава 18

Таверна на первый взгляд показалась мне местом не особенно уютным. Сильно темное, полуподвальное помещение; на «втором» этаже его находятся комнаты для постояльцев, там есть и окна — но таверна освещена лишь парой уцелевших, тусклых светильников-«лампад» по углам. Благодаря которым посетители заведения все же могут рассмотреть содержимое своих мисок… Неплохой свет также дает пламя очага — но все, кто садится поближе к нему, оказываются словно на подиуме: их видит вся таверна, в то время как оказавшиеся рядом с огнем посетители не видят уже никого… Плюс в заведении оказалось очень шумно — судя по всему, в нем гуляют моряки с галер, и денежки на вино в их карманах все еще водятся!
Не пройдя и двух шагов от входа, я замер, охваченный сильными сомнениями: нас всего четверо, причем казак Микола не факт, что впишется в разборку, коли что пойдет не так. В то время как гуляющих и подвыпивших моряков десятка два так точно наберется… И ведь любой неосторожный взгляд, толчок или слово могут стать причиной совершенно ненужной нам драки.
Драки с совершенно непредсказуемым результатом!
Я уже было обернулся в сторону двери, намереваясь покинуть таверну и двинуть к караван-сараю (шашлык и плов!) — но тут за спиной раздался восторженный возглас:
— Синьоре!
Я невольно оглянулся на источник звука — чтобы увидеть в полутьме таверны спешно приближающегося к нам человека, одетого почище и опрятнее присутствующих здесь же моряков… Я ни разу не специалист по одежде средневековых генуэзцев, поэтому никак не могу идентифицировать куртку итальянца — может быть, камзол или какая-нибудь котта? Нет, серьезно, на этом известные мне термины заканчиваются, это все-таки не броня! Но повторюсь — выглядит незнакомец чище и опрятнее прочих…
Между тем неизвестный, поравнявшись с нами, успел заговорить — заговорить на татарском, и после короткой запинки Алексей начал переводить:
— Этот господин — купец, представился каким-то там Марко. Спрашивает, не мы ли привезли на продажу груз пушнины?
Теперь я уже с большим интересом посмотрел на «Марко» — немолодого дебелого мужчину с заметными залысинами и сединой в уцелевших на голове волосах и бороде. Однако же, как быстро разносятся вести в порту Азака! После чего, немного подумав, ответил:
— Да, мы привезли меха с Руси. Но торговые дела я предпочитаю вести на торге, когда становится ясным, сколь справедливо предложение заморских купцов. Сейчас же мы желали подкрепиться с дороги, не утруждая себе разговорами о ценах.
Итальянец, выслушав перевод моего персонального телохранителя и толмача, лишь любезно улыбнулся — после чего с готовностью посторонился, сделав приглашающий жест рукой:
— Фрязь говорит, что будет рад угостить путников с дороги, и приглашает в менее шумную часть таверны, где трапезничают не простые вои, а торговые гости.
— Ответь ему, что мы благодарим за приглашение — однако же, повторюсь, желаем пока лишь только поесть, не обсуждая торговые дела.
Парой мгновений спустя Марко с готовностью закивал, вновь сделав приглашающий жест рукой:
— Фрязь говорит, что мы его гости, и что нашу трапезу никто не побеспокоит.
Ну, раз так…
— Хорошо. Веди!
Итальянец с радушной, но какой-то неестественной, я бы сказал, просто дежурной улыбкой провел нас в дальний конец залы. И ведь скорее всего, лишь присутствие купца позволило избежать нам драки с матросней… Наконец, наш новый знакомый предложил подняться наверх по незамеченной мной ранее лестнице, скрывающейся в дальнем от входа углу — поднявшись по которой, мы оказались на втором этаже, где также стоят столы. Сидящая за ними публика выглядит куда как чище и опрятнее, а за каждым столом горит по толстой восковой свече… Как видно, «вип-зал» для своих, располагающийся отдельно от гостевых комнат, вход к которым расположен с противоположной стороны таверны.
— Ну что же, неплохо…
Я благодарно кивнул купцу, после чего проследовал с сотоварищами к одному из пустующих в углу столов — в то время как Марко, стерев дежурную улыбка с лица, уже погнал в нашу сторону местного служку, безусого парня лет четырнадцати. Последний же, приблизившись к нашему столу, бойко заговорил на татарском — и Алексей с усмешкой перевел:
— Рыбу предлагает. Копченую осетрину, визигу, черную икру…
При упоминании о рыбе безмолвствующий до того Андрей невесело хмыкнул — в целом передав наш общий настрой:
— Скажи, что на рыбы после плавания мы просто не можем смотреть. Мяса хотим — и быстро! И горячего, и хлеба — да свежего хлеба!
Алексей перевел — и служка тотчас ответил:
— Говорит, что есть колбаса татарская кровяная, и колбаса конская, кази называется. Так же есть горячая каша; еще предложил сыр и вино.
— Понятно. Вина не нужно, но если есть квас или взвар какой, или греческая вода фруктовая, пусть также подадут. Сыр с удовольствием оценим.
Служка, приняв заказ, удалился от стола — а я обратился к Миколе, с неудовольствием посмотрев тому прямо в карие глаза:
— Слышишь, казаче, ты куда нас привел⁈ Если бы не этот Марко, мы бы уже наверняка рубились с фрязями!
Но Микола лишь виновато развел руками:
— Простите, братцы, сам не знал, что сегодня так шумно и бойко будет. Мы-то в таверне не частые гости, да все больше днем бываем — а днем половина столов свободны, и здесь не так шумно и хмельно… И потом, если бы не генуэзец, мы бы здесь и не остались, верно?
Я вынужденно согласился с казаком — в то время как последний, чуть наклонившись в мою сторону, негромко добавил:
— Учить купца торговым делам я не стану — а все же Марко этот вовсе не городской нобиль. Он хорошую цену вряд ли сможет предложить, зато потом перепродаст мех втридорога! И за нашу трапезу он заплатит немного — а вот коли вы уступите ему куньи шкурки за предложенное им серебро, то после Марко озолотиться на перепродаже…
— Да понятно это все… Ты лучше скажи — сам ведаешь, сколько сейчас стоят наши меха, если просить за них по справедливости?
Казак, однако, лишь смущенно покачал головой:
— Давно уже сюда купцы с Руси не приходили, да и далек я от торговли мехами. Скажу лишь, что ты правильно решил продавать их на торге — так хотя бы услышишь все предложения от фрязей, а там и определишься по цене…
Я согласно кивнул, про себя подумав, что на торг завтра отправлю Славку — одно из помощников нашего кормчего, немного сведущего и в делах торговых. У парня ясная голова, грамоте и счету он обучен — а значит, уж как-нибудь сумеет определиться с продажей куниц!
Ну и потом, сколько бы он ни выручил и как бы ни прогадал — все одно это лишь прикрытие, наша легенда…
Между тем, служка уже вернулся, неся служащий ему подносом короб с едой. Два круга колбасы, один из которых буквально пугает черным цветом, круг пахучего белого сыра (наверняка овечьего — причем его довольно резкий запах я услышал на приближении к столу!), четыре глубокие глиняные миски (грубой лепки, без всякой росписи) с какой-то кашей, да кувшин с неизвестным напитком… И круг пшеничного, ароматно пахнущего свежей выпечкой хлеба — еще теплого, с хрустящей корочкой! Плюс «комплимент от шефа» — пара головок репчатого лука и несколько зубчиков уже очищенного чеснока…
Услужливо разложив блюда на столе, «официант» поспешно удалился — а сидящий неподалеку Марко с учтивой улыбкой поднял кружку; мол, пью в вашу честь. Вернув купцу поклон, я коротко помолился, по обыкновению русичей освятив еду — после чего решительно придвинул себе миску с кашей и кувшин с неизвестным напитком, разлив его по кружкам присутствующих. Наконец, попробовав его, с легким и приятным удивлением отметил:
— Яблочный взвар… Да сладкий, не иначе с сахаром⁈
Да, в Тане переплелись кухни со всех сторон света — ну, прилегающих земель так точно. Допустим, «фруктовая вода», под классификацию которой попадают и соки, и морсы, и компоты весьма популярна у ромеев — чье влияние здесь, в северном Причерноморье и даже Приазовье, все еще достаточно сильно. Вон, в соседнем Крыму по прежнему существует готско-греческое княжество Феодоро, а над Святой Софией в Константинополе все еще возвышается православный крест. Да и на Малоазитском побережье Черного моря раскинулось Трапезундское царство… Все эти осколки некогда могучей империи ромеев хоть и обречены — но пока еще не пали под натиском османов.
С другой стороны, русичам — в том числе и казакам — известны взвары, аналог компотов. Жаль только, что кваса здесь не подают… А вот предложенная нам колбаса — и кровяная, и конская казы — это уже блюда степняков.
Хлеб — он где угодно хлеб, но главная фишка принесенного нам каравая (ну, помимо свежести) заключается в том, что он пшеничный. Не ржаной со всякими примесями, а вот именно благородный пшеничный! Впрочем, здешние места еще в античность были этакой житницей Греции — и пшеницу в регионе выращивают посейчас, в товарных масштабах поставляя на Балканы и даже в Италию пшеничную муку (да-да, теперь уже муку, вспомним о мельницах).
Ровно, как и донскую, кубанскую и азовскую рыбу…
Наконец, каша — судя по всему, чечевичная — довольно простое блюдо генуэзцев, предназначенное отнюдь не для благородных. Но морякам и всяким наемника сойдет — сойдет и торговым гостям с Руси, потребовавшим горячего как можно скорее… Однако же именно на Руси (насколько мне известно), чечевица пока еще не получила широкого распространения. Ее к нам в четырнадцатом веке вроде как только завезли… И мне за время моего короткого пребывания в Рязанском, Нижегородском княжества и на Вятке, чечевица пока не встречалась.
Так что откушаем деликатеса!
Ну, что сказать… Каша разварилась вовсе не в ноль, до состояния этакого супа-пюре, к коему я привык в прошлой  жизни. Нет, мне предложили чуть жестковатую, цельную крупу, по вкусу похожую скорее на переваренный горох — но в тоже время сдобрили ее сливочным маслом… И подсолили! После долгого соляного «голодания» в пути мне показалось даже, что пересолили… Но соль добавили не только в кашу, но и в хлеб, и в пахучий, мягкий овечий сыр. Кстати, его насыщенный, тягуче-сливочный, горьковато-солоноватый привкус очень даже понравился! Расхрабрившись, я также отрезал себе кровяной колбасы — готовый к тому, что ее «натуральный» вкус может отдавать кишками… Но нет — непривычно конечно, но весьма неплохо.
Вообще, степная «кровянка» считается довольно дешевым блюдом, и готовится из субпродуктов. Хорошо промытая кишка (конская или баранья) заполняется кровью убитого животного — кровью, смешанной с солью, сухими степными травами или чесноком; также в смесь может добавляться молоко. После чего ее хорошо взбалтывают и заливают в кишку, завязывают и варят… Эту колбасу можно запросто сварганить и в походе, оттого она и неизменно популярна у степняков. Ее невозможно сравнивать с привычной мне колбасой — по консистенции больше похож на рулет с плотным таким паштетом и мясной оболочкой… Но ведь вкусно же!
Впрочем, попробовав казы, я понял, что «кровянка» — это вот реально еда бедняков! Потому как благородный вкус рубленного реберного мяса, смешанного с салом (или курдюком), специями, чесноком, солью, да плотно утрамбованного в натуральную оболочку (все тот же кишечник бедной коняшки) и, наконец, сваренного… Короче, это отдельная песня!
Кстати, казы можно и закоптить, и завялить — но тогда она становится очень жесткой. А вот в вареном варианте хоть и хранится куда как меньше — но на вкус просто пальчики оближешь!
Особенно после «карасиной» диеты на протяжении нескольких недель…
— Позови-ка служку.
Опробовав все блюда нашей трапезы, я понял, что такой харч вполне себе годен в пищу — и наверняка способен порадовать моих ратников. Так что когда «официант» подошел к столу, я попросил Алексея перевести:
— Еда вкусная, нам все понравилось. Позови хозяина таверны, нам нужно заказать еды для моих людей.
Служка кивнул, после чего быстро удалился вниз, на «первый» этаж… И не прошло и пары минут, как он уже вернулся с местным трактирщиком — ожидаемо дородным и немолодым мужчиной, поприветствовавшим нашу компанию учтивым поклоном:
— Уважаемый, мне нужно накормить сорок с лишним человек. А это одиннадцать котелков с кашей, по одиннадцать кругов колбасы обоих видов, еще одиннадцать кругов сыра — и столько же караваев хлеба. Все это надо отправить на пристань с моим человеком — впрочем, если у вас не хватает людей, то я пошлю за своими носильщиками, они перенесут еду к причалам. У вас хватит запасов на мою команду?
Выслушав перевод Алексея, трактирщик согласно закивал, после чего озвучил уже свой вопрос. Вскоре его перевели:
— Говорит, что тотчас распорядиться поставить большой котел с кашей, а также продаст остатки той, что мы сейчас едим. Сыра ему хватит и хлеба тоже — разве что хлеб будет напополам с ржаным и не столь свежий. Колбасы столько не наберется, но есть хорошая копченая грудинка.
Я согласно кивнул:
— Годится. Мне послать за моими людьми?
Парой секунд спустя я получил ответ от толчмача (пообещав себе, что обязательно выучу татарский!):
— Да, но он предупредит нас ближе к готовности каши. Спрашивает также, готовы ли мы сразу заплатить за еду?
Я ухмыльнулся, после чего обратился к служке:
— Позови Марко.
Сметливый «официант», услышав имя генуэзца, не стал ждать перевода, и мигом метнулся к столу купца. Последний не заставил себя ждать:
— Синьоре?
— Алексей, спроси, в какую сумму обойдется покормить нашу команду?
Трактирщик, выслушав мой вопрос, быстро облизал губы — и в глазах его промелькнуло какое-то шельмоватое выражение. Выслушав его ответ, дружинный покачал головой:
— Шесть серебряных дихрема просит. Не многовато ли?
Я не стал отвечать владельцу заведения сразу, а обратился уже к Марко:
— А ты, дорогой друг, за сколько возьмешь бочонок воска?
Генуэзец, деланно равнодушно пожал плечами, после чего раскрыл ладонь, показав пять пальцев:
— Ладно… Отдаю воск за шесть — а тебе плачу пять. Идет?
Оба итальянца, быстро переговорив друг с другом, согласно кивнули — после чего удалились от нашего стола, пусть и с не особо довольным видом. Впрочем, знаю я такую породу — скорее всего, ужин обеих команд будет стоить примерно четыре серебряных. А вот бочонок с воском наверняка не меньше восьми! Но и пусть, торговался я больше для вида — настоящее же дело-то у нас совсем иное, и касается оно вовсе не торговли.
Кстати, о делах…
— Скажи-ка, Микола, а торг — ну или базар, как он у вас называется в Азаке, здесь только один?
Казак неопределенно качнул головой:
— Меновые торги, на которых мы рыбу продаем, находятся в дальнем конце пристани. Но там все больше по мелочи, в основном съестным и торгуют. А вот воск и меха вам действительно лучше на базаре продать, там хорошую цену дадут — да и не только фрязи. Шкурками куниц могут заинтересовать и восточные купцы, и они могут предложить вам даже больше генуэзцев…
— Вот как? А есть ли у них парча, продается ли на базаре шелк?
Микола утвердительно кивнул:
— С восхода и полуденной стороны чего-то только не везут. Да, шелков и парчи в Азаке всегда хватает. Как и пряностей, и даже булаты привозят…
— Понятно. А караван-сарай, про чайхану которого ты говорил — он единственный в городе?
— Ну почему же? Нет, не единственный. Но караван-сарай для торговых гостей и знати стоит отдельно. А вот для погонщиков скота, возниц, что с купцами следуют, наемных воинов для их охраны — те располагаются на дальнем конце града.
Я согласно кивнул:
— Выходит, что и купеческий караван-сарай находится рядом с базаром? Наверное, и склады с товарами рядом стоят, чтобы удобнее было продавать?
Казак согласно кивнул головой — и тогда я решил вновь сменить тему разговора, опасаясь, что дальнейшие расспросы о восточных торговцах породят ненужные подозрения:
— Скажи-ка Микола мне еще вот о чем: много ли наших людей, коих татары с Руси угнали, нынче в полоне держат? Говорят ведь, что в Азаке большой торг невольников — и что русичей на нем не счесть… Мне бы завтра узнать, где их держат, да посмотреть на несчастных — интерес не праздный. Наш епископ Игнатий просил обо всем разузнать — и коли все получится, я уже к осени вернусь с несколькими судами и серебром, христиан из рабства выкупать!
Микола заметно посмурнел — после чего ответил чуть севшим голосом:
— Да кого здесь только не держат… За базаром с конца, где невольниками торгуют, есть целых три людских загона — и каждый едва ли не на тысячу человек! Пока что лето, ночи теплые — так что невольники под открытым небом, почитай, и живут… Очень много там черкесов, но хватает и русичей.
— Ясно… Ну, приходи завтра утром на пристань. Проводишь нас до караван-сарая, а после покажешь рабские загоны. Может быть, завтра уже кого из несчастных смогу выкупить…

Глава 19

Караван-сарай, предназначенный для торговых гостей, меня не особенно впечатлил; вечером, в густеющих сумерках, я уже не смог разобрать, где он находится и что из себя представляет. Увидел утром, решив воспользоваться привилегиями «штатного разведчика» и вновь потрапезничать не с командой (за едой для дружинников и повольников снова отправили в таверну), а насладиться роскошным завтраком в чайхане…
В Средней Азии караван-сараи, обслуживающие «Великий шелковый путь» (по которому следуют также и пряности, и предметы роскоши, и даже ценные булатные клинки из Индии), нередко представляют собой весьма неплохо укрепленные каменные крепости. Как, например, персидский караван-сарай в Изед-Хаст, внешне похожий на рыцарский замок — пусть и из раннего средневековья… Такие караван-сараи имеют свои источники воды или же полуподземные хранилища с водой по типу сардобы, хранилища продовольствия — и способны отразить не только разбойных набег, но и выдержать осаду! Пусть и не слишком долгую.
И коли наш караван-сарай был бы именно такой крепостью, то вполне мог бы стать и узлом вражеской обороны…
Но нет — наш караван-сарай является «гостиницей» открытого типа, стенами которого служат невысокие внешние стенки «гостиничных» корпусов, забраться на которые не составит труда с лестницей любой высоты. Да что там лестницы, хватило бы и стремянки… Ворота есть, да — но весьма хлипкие, и их вполне возможно открыть изнутри, забравшись на крыши одноэтажных корпусов, а после спрыгнув во двор.
Стража внутри крошечная, чисто символическая. Во всем караван-сарае, я насчитал всего десяток татарских нукеров, навскидку! Ордынские воины следят скорее за внутренним порядком и оберегают торговцев от воришек — но вовсе не от нападения разбойников.
Хотя откуда здесь взяться разбойникам, рискнувшим напасть на караван-сарай в Азаке? Мы, судя по всему, первые…
И все же определенный воинский контингент ордынцев в городе присутствует — о чем я не преминул уточнить, опускаясь на уже видавшие виды подушки, уложенные вокруг пока еще пустующего, цветастого дастархана. Блин, вот интересно, что называть дастарханом — невысокий столик, или же скатерть, его укрывшую⁈
— Скажи-ка, Микола — а есть ли в Азаке свой князь там, или воевода? Ну, понятно, что у татар они называются мурзой или беем, но сути-то не меняет — есть же старший над нукерами?
Микола, донельзя довольный тем, что оказался в чайхане, пронизанной вкусными ароматами запеченного на углях мяса и специй, с энтузиазмом ответил:
— А как же! Старшим над нукерами, отвечающий за порядок в городе, является почтенный джагун Азат-бек.
Я удивленно приподнял брови:
— Джагун — это часом ли не сотник? Что же получается, в таком большом городе порядок охраняет всего лишь сотня нукеров⁈
Казак пожал плечами:
— Этого обычно хватает. Народ в Азаке не буйный, в основном ремесленники, мастера и купцы. Фрязи же за своими горячими головами в обеих Танах стараются следить — и следить строго! Ведь как-то раз один генуэзец убил в драке татарина — так тогда хан Джанибек на пять лет изгнал всех фрязей из города! Нет, Азак нынче город спокойный, сотни нукеров следить за порядком пока хватает… Правда, раньше в городе правил мурза Газиз, у него было две сотни верных личников — но как мурза пал на Куликовом поле, так никто из ханов нового мурзу на воеводство не посадил.
— Ага. Мамай уже не успел — а Тохтамыш, по всей видимости, еще не успел…
— Именно так.
Ответа казака я, впрочем, уже не услышал. Ибо в сопровождении двух крепких воинов в стеганых халатах, усиленных металлическими вставками, да в мисюрках — и при обязательных саблях на поясах, в чайхану вошла неизвестная мне женщина. Точнее, скорее всего, девушка — но наверняка сказать не могу, ибо лицо ее прикрывает полупрозрачный газовый платок, практически вуаль…
Я уже видел женщин на улицах Азака, в том числе и молодых девушек, не стремящихся прикрыть свои лица — но даже не обращал на них внимания, хотя и отмечал, что некоторые из них довольно симпатичны. Просто не до того было — ведь внутреннее напряжение, растущее с каждым днем нашего приближения к Азову, сегодня, как кажется, достигло своего пика… А тут вдруг что-то словно подтолкнуло меня посмотреть на вход в чайхану именно в тот миг, когда внутрь вошла она .
И ход времени словно замедлился…
И ведь вроде бы нет ничего такого ярко-особенного во внешности вошедшей внутрь незнакомки. Точнее, я не смог этого увидеть — ибо струящееся по телу женщины чёрное платье не препоясано у талии и не облегает фигуры, а волосы скрывает платок, накинутый поверх неизвестного мне головного убора… Но выразительный взгляд больших карих глаз, скользнувший по сторонам — и буквально на мгновение остановившийся на мне, заставил меня встрепенуться, а сердце забиться быстрее! И я уже не смог оторвать собственного взгляда от невысокой незнакомки, внимательно следя за тем, как мягко и плавно ступает она по чайхане, направляясь к одному из пустующих дастарханов…
Дело в том, что столы для гостей расположены не в открытом дворике чайханы, а спрятаны в специальных нишах в стенах. И меня неожиданно сильно взволновал и одновременно с тем огорчил тот факт, что неизвестная направилась к пустующей нише, расположенной за нами. То есть, я не смогу проследить за ее трапезой — и не увижу даже краешка ее губ во время еды…
Незнакомка, быть может, заметила мое пристальное внимание — и от того гордо подняла голову, при этом смотря только вперед. Когда же она поравнялась с нами, я буквально вперился взглядом в ее лицо, стараясь разглядеть под легкой газовой тканью очертания ее лика… Но тотчас раздался гортанный, гневный окрик одного из телохранителей! Как кажется, черкес (уж очень последний похож на наемников из пехоты Мамая белой кожей и орлиным носом) говорил на татарском. И в подтверждении этой догадки Алексей с легкой усмешкой (но вместе с тем самую малость тревожно) перевел:
— Требует, чтобы ты отвел глаза и не смел смотреть в сторону его госпожи.
…В принципе, справедливое и адекватное ситуации требование именно сейчас вдруг вызывало у меня сильное раздражение — практически гнев. И потому, посмотрев в горящие негодованием глаза горца я громко, с вызовом ответил:
— Так передай ему, что он путает меня с невольником из рабских загонов! Я свободный человек и смотрю куда хочу — и на кого хочу!
Мой телохранитель не подкачал и разразился столь же гневной отповедью на татарском; нукер же тотчас злобно оскалился и схватился за саблю — стремительно теряя контроль над собой, я также сцепил пальцы на рукояти меча…
— Бэрич, самбырын!
Звонкий, девичий голос госпожи горячего черкеса охладил пыл нас обоих. Мой визави отвернулся от меня, вполголоса ругнувшись, и гордо проследовал мимо… В тоже время ко мне с легким недоумением в голосе — и одновременно хитрыми такими искорками в серо-зеленых глазах обратился Алексей:
— Княже, разве ты сам не говорил, что стоит вести себя сдержанно и не лезть на рожон?
Микола (в чайхану мы пошли втроем, Андрей остался помогать раскладывать наши товары на торге) с неизбежным удивлением — и довольно громко переспросил:
— Княже⁈
Дружинник испуганно осекся, явно растерявшись — а я, послав в его сторону весьма красноречивый взгляд, поспешил выдать заранее придуманную заготовку:
— Княже, княже… Только здесь и сейчас я купец, торговый гость. Просто я ищу близкого человека на невольничьем рынке… Сегодня распродадим мех и воск, и серебро зазвенит в кармане. Но ведь если я найду ближника и попытаюсь выкупить его, как князь — то татары за него вдесятеро большую цену заломят, не меньше. А то и больше… Зато купцу продадут как простой живой товар — а значит, я много еще кого смогу выкупить из наших… Но прежде ближника моего нужно найти.
Казак кивнул с самым серьезным видом:
— Теперь смекаю. Ну, Бог тебе в помощь, Федор Иоаннович, благое дело делаешь!
Я согласно кивнул, с облегчением выдохнув про себя…
В конечном итоге трапеза прошла очень скомкано — а вкус еды я если и почувствовал, то насладиться им не смог. Плов, поданный с пшеничными лепешками, в традиционном варианте без ложек, показался мне не очень вкусным. Да я вообще не люблю зиру! А сочетание риса с сухофруктами, барбарисом и кориандром для меня должно быть идеально оттенено курдючным жиром и сочным мясом; папа готовил такой плов, что нравился мне, несмотря на зиру… А в чайхане не понравился — быть может, прежде всего именно из-за традиционного, но максимально непривычного мне способа есть жирный рис руками.
Шашлык нам приготовили из баранины. В принципе логично, учитывая, что степь, что баранина здесь куда как распространеннее говядины, а шашлык из конины это вообще не канон… Но и баранину, в общем-то, я тоже не очень люблю — ее многие не любят из-за специфического аромата мяса.
Короче говоря, зашли мне только чуть пресноватые лепешки-лодочки, испеченные в тандыр… А может, все дело в присутствующей рядом незнакомке, так взволновавшей меня? Или же утреннем конфликте, что мог запросто похоронить все мое предприятие — а следом и весь проект⁈ Или же в проговорившемся дружиннике, едва ли не «запалившим» всех нас?
Или может, все вместе⁈
Слегка раздраженный, я первым встал из-за дастархана. И даже не посмотрев назад, где все еще трапезничает горянка со своими телохранителями, подошел к «стойке», где неизменно вежливый служка принимает заказы. За мной поспешил Алексей — и как только он поравнялся со мной, я обратился к немолодому уже служке в цветастом, но потасканном халате:
— Есть ли у вас сладости?
После того, как проштрафившийся толмач перевел мой запрос, «чайханщик» с лукавой улыбкой ответил:
— Есть свежие и засахаренные фрукты, а также колотый сахар!
— Понятно. Блюдо с фруктами, и свежими, и засахаренными, за дастархан госпожи, недавно вошедшей в чайхану с двумя нукерами. И чтобы все свежее! Это — за наш обед и сладости. Хватит?
Я протянул оставшийся от вечерней трапезы серебряный дирхем, практически наверняка уверенный в том, что его хватит — и что должно еще немало так меди остаться на сдачу! В иной ситуации я бы стребовал ее обратно — но сейчас вдруг решил шикануть. Типа деньги не считаю…
Ну да, ну да — ведь завтра утром я намереваюсь вновь заглянуть в караван-сарай, но только в компании с пиратами! Да вот, кстати говоря…
Я поманил к себе пальцем радостно закивавшего служку, уже успевшего дать распоряжение мальчишкам-официантам, и очень тихо уточнил:
— Скажи-ка, а госпожа ночует в караван-сарае?
Лукаво улыбнувшийся, немолодой татарин с глубокими залысинами на висках отрицательно покачал головой, а Алексей тотчас перевел его ответ:
— Говорит, что в первый раз ее видит.
— Вот как? Ну, хорошо, хорошо…
Уже покидая чайхану, я увидел мальчишку, спешащего к дастархану горянки с огромным на фоне «официанта» подносом, заставленным тарелками с медовыми, сочными грушами, с виду уже спелыми яблоками, мясистыми такими абрикосами и тонко нарезанной дыней… А также дольками засахаренного апельсина, традиционной восточной сладостью из средневековья. И я не смог не сдержать довольной улыбки, сделав в уме пометку о том, что чайханщику и его слугам надо бы сохранить жизни. Уж больно толковые, понимающие парни…
Вообще, в мое время имеет место быть не очень, на мой взгляд, изысканная традиция угощать понравившихся незнакомок алкоголем. Из разряда «бокал-бутылку шампанского за тот столик» или же «коктейль вон той девушке»… Пошлость это все. Каким бы ни был дорогим и изысканным алкоголь, всегда остается ощущение, что мужчина хочет напоить девушку, а после воспользоваться ее уязвимым от хмеля состоянием… То ли дело десерты! Конечно, можно натолкнуться на поклонницу здорового образа жизни или худеющую мадам — но в большинстве своем представительницы прекрасного пола просто обожают сладкое. Тем более, можно перестраховаться, и заказать фруктовый, или просто не очень большой десерт, перед которым уже мало кто устоит… И ведь мужчина, угощающий девушку сладким, создает совсем иное впечатление — это уже не ковбой на одну ночь, это заботливый кормилец со вкусом, понимающие истинные женские желания!
…- Ну что, Микола, спасибо тебе за помощь. Я ведь обещал, что отблагодарю тебя?
Казак с чуть хитроватой улыбкой кивнул.
— Тогда поступим так — ты у нас рыбак, верно? Привози сегодня днем весь остаток вашей рыбы — только смотри, чтобы не тухлой — купим у тебя все по той цене, что назначишь… И вот еще: мы тут пару дней побудем, поторгуемся, может, выкупим кого из своих, коли найдем. А раз так, нам потребуется побольше еды на обратную дорогу.
Я на мгновение прервался, обдумав аргументы, после чего продолжил:
— Только это, речную рыбу мы и сами на Дону наловим. Но говорят, что в море есть кефаль, камбала, может, даже кумжа попадется, рыба с красным мясом? Вот ее бы попробовать… Так что Микола — два, может даже, три дня мы здесь еще пробудем. Потому собирай свой хлопчиков, и идите в море — наловите нам хорошей рыбы, а я возьму все разом. Уговор?
Глаза Микола счастливо заблестели:
— Конечно, конечно уговор!
— Только постарайтесь выйти сегодня, чтобы успеть наловить достаточно вкусной морской рыбки…
Когда обрадованный казак покинул нас, Алексей, с напускно скучающим видом посматривающий по сторонам (и запоминающий, где находятся торговые склады), негромко спросил:
— Через три дня нас ведь уже не будет в Азаке?
Немного помолчав — тем самым выказывая свое неудовольствие за недавний прокол дружинника — я согласно кивнул:
— Не хочу, чтобы казаки Миколы попали под раздачу, когда начнется бой. Но и по реке вверх их не пошлешь — встретятся с повольниками, и еще неизвестно, чем эта встреча для рыбаков кончится… А то еще успеют испугаться, уйти, да поднять в Азаке шум! Нет, пусть лучше отправятся в море — а уж там, коли ума хватит, на обратном пути пройдут мимо града…
Алексей согласно кивнул, после чего с чуть виноватым видом, понуро опустил голову:
— Федор Иоаннович, ты уж извини меня за трапезу, само собой с губ сорвалось.
Вновь немного помолчав, я сухо ответил:
— Извиняю. Но помни — еще один такой прокол может нам выйти боком. Не думай, что в Азаке мало людей, разумеющих нашу речь. Вполне могут и услышать, да задуматься… Ладно, ты сметливый, сам все понимаешь.
Дружинный согласно кивнул — и я уже с улыбкой, дружески хлопнул его по плечу:
— Все, идем на торг, посмотрим как дела у Андрея и Славы, а заодно взглянем и на невольников.
…Базар Азака произвел на меня весьма тягостное впечатление. Очень большой — занимающий площадь едва ли не в третью части города — он не менее чем наполовину забит рабами. Среди которых очень много черкесов; девушек и молодых женщин — некоторых так довольно редкой красоты. Но куда больше юношей — коих по-прежнему продают в Египет, где из них воспитывают воинов-рабов, мамлюков. Впрочем, воины-рабы ценятся не только в Египте, но и по всему исламскому миру, где они чаще всего именуются гулямами…
Потухшие взгляды, обреченная безнадега, написанная на лицах живого товара — и тщательно замаскированная, глухая ненависть к хозяевам, смешанная с презрением к покупателям. Тень этих чувств еще можно рассмотреть в глазах рабов, если долго смотреть прямо в них — и чем моложе невольники, тем сильнее их ненависть, тем более страстно их желание вырваться из рабских оков! Картину дополняют свежие кровоподтеки и застарелые синяки на бедрах и груди большинства невольниц, их разбитые губы, синяки под глазами… Девственниц для гаремов не трогают — но и продают их по куда большей цене. А мужчины и юноши практически поголовно щеголяют исполосованными хлыстами спинами; у некоторых раны даже сейчас сочатся сукровицей, и их густо облепили мухи…
Самых же буйных рабов так и вовсе держат в ямах-зинданах, медленно, но неуклонно ломая волю тех строптивцев, кого купцы-радохниты посчитали более выгодным не казнить, а продать в рабство.
Русских невольников на базаре будет поменьше черкесов — но их также очень много; больше, чем половцев, составляющих третью группу рабов. Угрюмы, затравлены русичи, не ожидают они для себя ничего хорошего — однако во взглядах некоторых крепких мужиков я разглядел не только обреченность, но и изредка прорывающийся из глубины души гнев! А судя по узловатым, жилистым рукам этих мужей, развитым, хоть и подсохшим с голодухи мышцам, еврейские купцы-радохниты, доминирующие на рынке, перепродают фрязям и прочим покупателям русских дружинников…
В голове моей тотчас созрел очередной план, порожденный из утренней лжи: а что, если купить сейчас как можно больше невольников-воинов? Ну а заодно приобрести немного самого простого оружия, типа легких топоров и щитов калканов, сулиц опять же… Надо только как можно быстрее распродать воск и меха, чтобы уже к вечеру не только выкупить рабов, но и покормить их, и дать отдохнуть!
С этими мыслями я было круто развернулся в сторону дальнего конца базара, где сейчас неспешно торгуется Славка — нужно сворачивать его купеческие дела, и отдавать мех с воском если не по дешевке, то по «оптовым» ценам. Можно даже за Марко послать, ведь хотел же генуэзец выкупить весь мой мех!
Но только я сделал первый шаг, увлекая за собой Алексея, как справа раздался звонкий и показавшийся явно знакомым девичий голос — с легким певучим акцентом, но вполне правильно выговаривающий русские слова:
— Князь уже нашел своего ближника?

Глава 20

На мгновение я утратил дар речи — прежде всего от удивления… И немного от внезапной радости:
— Вы⁈
Незнакомка из чайханы легонько поклонилась — и при этом она еще и улыбнулась. Вблизи да на солнце ее синий газовый платок просвечивается достаточно для того, чтобы я смог вполне четко разглядеть полные, красиво очерченные губы девушки, сложившиеся в приятную улыбку… А также тонкий, изящный носик — и точеный подбородок плавно сужающегося книзу лица. В сочетании с изящно изогнутыми бровками и большими, выразительными карими глазами, обрамленными пушистыми ресницами — неудивительно, что сердце мое ударило с перебоем…
— Хотела поблагодарить вас за сладости, было очень вкусно… Но у нас не принято оказывать такие знаки внимания незамужним девам.
В этот раз поклонился уже я, одновременно с тем мазнув беглым взглядом по нукерам-черкесам, стоящим чуть поодаль — и взирающим на меня с крайне недовольным видом!
— Простите мне мою дерзость, но я не хотел вас обидеть своим скромным даром… Однако откуда вы так хорошо знаете язык русичей?
На лицо девушки — на вид ей вряд ли больше восемнадцати, а то и того меньше — набежала легкая тень:
— Моя мама умерла родами, а кормилицей была полонянница из Рязани. Выкормив меня, Даша продолжала ухаживать за мной как нянька, заодно выучив и своему языку…
Я только покачал головой:
— Удивительная история… И как же к вам обращаться?
— На языке моего народа мое имя звучит как Дахэжан — но крестили меня Евдокией.
Я удивленно качнул головой — признаться, раньше вопросы веры касогов меня не очень интересовали, и отчего-то мне всегда казалось, что черкесы на Кавказе испокон веков исповедуют ислам:
— Разве ваш народ не Аллаху поклоняется?
И вновь легкая улыбка заиграла на губах Дахэжан-Евдокии:
— Наш народ испокон веков исповедует Ауша Джерыдже — Иисуса Христа, у нас Иисуса Греческого… И в наших епархиях иуаны, то есть епископы, назначаются из Царьграда. Впрочем, фрязины также стараются проповедовать — и теперь в землях адыгэ, особенно у городов латинян, проживает уже немало френккардаши, обратившихся в латинянскую веру и породнившихся с иноземцами… Но вы так и не ответили на мой вопрос — удалось ли вам найти близкого человека?
Мгновение поколебавшись, я отрицательно мотнул головой:
— Увы, нет. Еще два года назад, после поражения мурзы Бегича на Воже, Мамай отомстил, налетев изгоном на Рязанскую землю. Много наших людей татары в полон угнали, иных лишили живота… И пока поганых Мамая не разбили на Куликовом поле, речной путь по Дону к невольничьим рынкам оставался для нас закрыт… Только теперь удалось на стругах пройти.
Глаза Дахэжан потемнели, а голос ее дрогнул:
— Целых два года? Боюсь, за такое время все ваши близкие или сгинули в полоне, или же их выкупили торговые гости фрязей. А значит, теперь они находятся так далеко отсюда, что и представить страшно… Мой старший брат был пленен со своими воями этой весной. Но пока мы смогли узнать, на какой рынок их отправили, пока собрали выкуп и ратников, снарядили ладью… Я уже пятый день хожу по торгу, вглядываясь в лица каждого адыгэ-мужчины, надеясь узнать хоть кого-то из нашего рода. Но не нахожу…
У меня аж сердце сжалось — настолько грустно и безнадежно горянка произнесла последние слова. Оглянувшись по сторонам, словно мог бы именно сейчас помочь ей найти родню, я шумно выдохнул, осознав, насколько это бесполезно — после чего сделал приглашающий жест рукой:
— Может, хоть немного пройдемся по базару? В дальнем конце торга встали мои люди, они продают меха. Могу ли я сделать вам еще один подарок — на память?
Дахэжан покачала головой:
— Как я уже сказала, у нашего народа не принято, чтобы мужчина просто так делал подарки незамужней деве… Но мы можем немного пройтись вместе — все одно у меня больше нет сил ходить среди бедных невольников.
Я согласно кивнул головой… Мы немного прошли вместе прежде, чем я задал очередной вопрос:
— На Руси ваш народ именуют касогами или черкесами… Вы же вот называете своих адыгэ. Но скажите мне, Дахэжан — откуда здесь, на невольничьем торге, так много ваших людей? Ведь Мамай привел черкесов на Куликово поле как союзников, а не как рабов…
Шагая рядом, девушка невесело усмехнулась:
— Горные кланы вблизи моря сумели сохранить свою независимость от орды — и темник действительно нанимал их в свое войско. Иные же вожди и князья привели свои дружины, как данники и слуги татар… Но и свободные, и зависимые адыгэ враждуют между собой, горные кланы не имеют единства — и царя, подобно храброму Тукару! Царя, когда-то сплотившего весь народ на борьбу с погаными и не пустившего врага в сердце гор! Благодаря жертве Тукара, павшего со всем войском, татары не смогли пройти вглубь наших земель — ведь последние его воины устроили обвал, закрывший перевалы…
Мне осталось только восхищенно покачать головой:
— Никогда ранее не слышал этой истории. Но она, пожалуй, даже более славна, чем подвиг спартанского царя Леонида и его дружины в триста воинов! Что же выходит, горцы воюют друг с другом, а захваченных в бою пленников продают в рабство?
Дахэжан лишь согласно кивнула, не проронив при этом ни слова. Как видно, больная тема… И тут-то до меня дошло:
— Выходит, ваш брат также был пленен кем-то из адыгэ?
Девушка вновь кивнула — но мгновением спустя последовало и пояснение:
— Причин вражды может быть сколько угодно — кровная месть или похищение дочерей, коему воспротивились отцы. Угнанная овца или же спорная яблоня на границе наших земель… В горах кровь легко льется из-за людской жадности, зависти или гордости. И уже неважно, сколь мал или значим был повод вражды — она практически всегда кончается бранью. Сечей, засадами, подлыми нападениями на охоте…
На мгновение прервавшись, черкешенка с ненаигранной горечью в голосе продолжила:
— Именно на охоте был убит мой отец… А брат и его верные нукеры — пленены. Теперь же Абат — князь рода, совершившего эту подлость — желает подчинить себе наших воинов, забрать себе наши земли… Я — второй и последний ребенок своего отца, его наследница в отсутствии брата. И если я не найду Екежа в Азаке — или хотя бы не узнаю, куда его увезли, мне придется подчиниться воле убийцы моего отца… Стать женой его сына. Иначе он придет — и уже силой возьмет все, что только пожелает! Ведь после подлого нападения у нас осталось слишком мало воинов — а теперь еще и очень мало времени. Срок, данный мне Абатом на ответ, истекает в конце следующей седьмицы…
Мне осталось лишь только сокрушенно покачать головой — но одновременно с тем в рассказе Дахэжан я заметил явные несостыковки. Немного подумав, я все же решился уточнить:
— Скажи, Дахэжан — а откуда вам стало известно, что Абат продал вашего брата Екежа и его воинов именно в Азак?
Горянка с легким удивлением посмотрела на меня, после чего уточнила, пожав плечами:
— Серебро развязывает языки.
— Верно. Но оно развязало язык кому-то из рода Абата, чья дальняя родня проживает в вашем клане?
Черкешенка лишь кивнула в подтверждении моих слов.
— Так… И наверняка кто-то из членов этой самой семьи чудесным образом спасся после столь трагичной охоты вашего отца и брата, верно?
Дахэжан остановилась на месте, как вкопанная, округлив глаза — в них промелькнули одновременно и ужас, и понимание…
— Ну, ясно… Последний вопрос — после этой самой охоты, сколько воинов осталось в обоих родах? И скольких отправилось с вами, в Азак?
Горянка дрогнувшим голосом ответила:
— Ранее у Абата было чуть более сотни нукеров — примерно столько же, сколько и у моего отца. Но на охоте погибло и попало в плен три десятка наших мужчин… И еще двадцать воинов отправились со мной в Азак.
— Понятно… Ну вот теперь я расскажу вам, как все случилось на самом деле…
Я сделал приглашающий жест — и мы вновь пошли вместе, удаляясь с невольничьего рынка:
— Предатель из вашего рода, имеющий также родню среди людей Абата, продался именно ему — и выдал место охоты, где случилось нападение. После чего Абат, получив преимущество в воинах, предложил вам стать женой его сына, намеренно дав время на размышления — а предатель солгал, что вашего брата отправили на невольничий рынок в Азак… Наверное, это самый удаленный невольничий рынок от ваших земель — не так ли?
Потемневшая ликом девушка лишь кивнула, не проронив ни слова.
— Я не могу знать точно — но практически наверняка уверен в том, что Абат намеренно отправил вас на север по ложному следу. На самом же деле Екежа продали в Кафе — или на ином другом невольничьем рынке фрязей, коих здесь бесчисленное множество… Если бы вы сразу согласись на брак, Абат еще мог бы это принять — но любое промедление было расценено, как готовность бороться. В тоже время его нукеры также понесли потери в бою — а значит, перевес сил до вашего отплытия не был решающим. Но как только ваша ладья отправилась на север, численность нукеров Абата разом стала вдвое больше, чем воинов у вашего рода…
Прервавшись всего на мгновение, я с некоторым трудом закончил свою речь:
— Дахэжан — боюсь, вам уже некуда возвращаться. Воспользовавшись вашим горем, подарив пустую, но столь сильную надежду, вас обманули — и выманили, чтобы легче было забрать людей и землю… Возможно Абату даже не пришлось сражаться — достаточно было заявить, что вы бежали, отказавшись от замужества и бросив свой род. И пусть все ваши знают, что это ложь — но когда он явился, скажем, с девятью десятками накеров и встал против пятидесяти оставшихся у вас воинов, в эту ложь просто пришлось «поверить»… Когда же вы вернетесь, вас в лучшем случае сделают женой его сына — а то и наложницей самого Абата. Безраздельная власть над телом дочери врага — что еще может столь сильно порадовать старого выродка? Ну, а в худшем — в худшем случае вас просто убьют, чтобы наверняка…
Смертельно побледневшая черкешенка вновь замерла, посмотрев мне прямо в глаза:
— И что же мне делать?
Подумав всего мгновение, я неожиданно для самого себя порывисто предложил:
— Поедем со мной, Дахэжан — на Русь, в мои родовые земли! Там ты забудешь обо всем этом кошмаре, там ты выберешь себя мужа по сердцу…
Просветлевшие было глаза девушки тотчас потемнели — а я понял, что свалял дурака… Но не звать же замуж впервые встреченную мной девушку, пообщавшись с ней всего с полчаса⁈ Впрочем, про мужа по сердцу — это ведь может быть и обо мне, просто хоть немного узнать друг друга в пути…
— Бежать на север, в то время как мой род, род моего отца и брата подчинил себе подлый предатель и убийца? Нет! Лучше уж смерть — но смерть в бою!
Горянка порывисто шагнула в сторону, невольно восхитив меня своей твердостью и решительностью; я позвал ее по имени — но гордая черкешенка даже не обернулась…
— Да стой же, Евдокия! Есть еще один путь — и он не предполагает ни бесчестья, ни смерти в бою!
Телохранители гордой княжны — наверное, все-таки княжны, раз глава враждебного роды именуется князем! — уже поравнялись со мной, прожигая яростными взглядами. Но в этот раз Дахэжан все же обернулась, и властным жестом остановила нукеров, поспешивших схватить за сабли:
— Я слушаю.
Ох, какой сталью сверкнул ее взгляд!
— Вы можете вернуться домой с сильной дружиной — дружиной, что с легкостью разгромит войско Абата, и бросит его голову к вашим ногам.
И вновь взгляд черкешенки просветлел — более того, ее глаза столь счастливо засветились, что меня оторопь взяла от того, каким теплом они способны ласкать мою душу…
— Вы отправитесь со мной? Поможете справиться со злодеем⁈
Блин, какая же страстная надежда прозвучала в ее голосе! И как тяжело теперь отказывать… Горько усмехнувшись, я отрицательно мотнул головой:
— Прости княжна, но у меня также есть долг — долг перед моими людьми и моим княжеством… Но обернись по сторонам — сколько здесь твоих сородичей? И сколько из них владеет оружием? Сотни нукеров, что за дарованную им свободу уничтожат Абата!
Черкешенка лишь разочарованно повела плечами:
— У нас хватит серебра лишь на пару десятков воинов — на эти деньги я желала выкупить брата и наших мужчин. Но этого числа все одно не хватит, если Абат УЖЕ захватил наш дом… Или же добрый князь желает купить мне воинов на свое серебро?
Последние слова черкешенка произнесла с легким вызовом, но одновременно с тем и надеждой — ведь на что еще ей надеяться?
— Не совсем так. Но я помогу вам даровать свободу стольким нукерам, сколько вам потребуется для верной победы… Только скажите мне, как на языке черкесов будет звучать приказ «бей татаров»?
Во взгляде девушки последовательно промелькнули понимание, изумление — и неожиданное уважение. Так, словно я в самый последний миг сумел нащупать правильное направление — и наконец-то сделал шаг в нужную сторону… Секундой спустя она негромко ответила — причем глаза ее хищно так блеснули:
— Зэхэкъутэн тэтархэр!
…Остаток дня мы провели в рабочей суете, продавая меха и воск (большая часть действительно ушла к Марко по оптовой цене) — и на вырученные деньги покупая русских невольников и оружие. Самое простое оружие — затрофенные татарами топоры, легкие, плетенные из лозы калканы (даже без металлических умбонов, только обтянутые кожей)… Да пять десятков дротиков-сулиц — и ведь их пришлось искать по всему торгу!
Именно ратников удалось выкупить всего семнадцать человек — достаточно здоровых и крепких, чтобы могли взять оружие в руки. Не желая лишний раз раскрывать своих планов и боясь невольной утечки, посвящать освобожденных невольников в наши планы мы не стали. Нет, мы просто коротко объяснили, что нам нужны воины, и скоро освобожденным полоняникам представится возможность отблагодарить своего благодетеля верной службой… А пока они могут нормально поесть и отдохнуть, вкусив сладкий глоток свободы.
Собственно, Дахэжан я также ничего не разъяснял — лишь попросил заночевать ее на галере со всей дружиной, предупредив, что обязательно пошлю гонца, когда у нас все будет готово… Что именно и как, объяснять не стал — ну а девушка не стала переспрашивать, поняв, что до поры я ничего лишнего рассказывать не буду.
Тем не менее, моей просьбы заночевать на галере со всей дружиной Дахэжан послушалась…
Микола, как мы и уговорились, доставил груз рыбы и ушел в море еще до вечернего пения муэдзинов, с высоты минаретов призывающих верующих мусульман к намазу. С наибольшим волнением я ждал последней вечерней молитвы, отмеряя время по солнцу — и боясь, что еще до намаза увижу следующий с севера казачий струг…
А после, когда муэдзины действительно пропели в последний раз — как раз в районе семи часов вечера — я уже неотрывно смотрел на излучину реки, ожидая, когда же, наконец, появится струг с «рыбаками»! При этом отчаянно боясь, что что-то пошло не так, и судно с казаками так не появится по какой-то неизвестной мне причине…
В этот период в голове роились совершенно безумные идеи — как например, напасть на охрану рабских загонов с наличными силами. С учетом пополнения из выкупленных невольников и нукеров Дахэжан, у меня бы собралось восемь десятков воинов… Не так уж и мало — и пробиться к любому из загонов, освободив несколько сотен невольников, этих сил бы хватило.
Но! Но, несмотря на кажущуюся малочисленность «силовиков» в Азаке (сотня татар, по полсотни стражей от каждой Таны), общие силы рабской и купеческой охраны уходят за тысячу человек. Плюс экипажи обеих галер генуэзцев (почитай, морская пехота), плюс боеспособное ополчение обеих колоний, состоящее из бывших и действующих моряков… Это еще тысяча человек — и если при нападении повольников у меня есть твердые основания полагать, что итальянцы запрутся в своих замках и никуда не полезут, то в случае бунта рабов они наверняка вмешаются.
Учитывая же, что в каждом из пяти загонов баб и мужиков примерно пополам, что оружия на продажу, хранящегося на складах у базара, не хватит и на пару сотен воинов, что до набата мы успеем освободить невольников лишь одного загона… Короче, второго восстания Спартака мне никак не поднять.
Стоит ли и говорить о том, какое счастье я испытал, когда на заходе солнца из-за излучины Дона вдруг вынырнул знакомый казачий струг, следующий на юг аж из Гребни⁈

Глава 21

…- Ну, братцы, с Богом. Отталкиваемся веслами…
Приказываю я негромко — но в абсолютной тишине, царящей на струге, мой голос слышен каждому из ратников. И сидящие на носу воины, а также гребцы правого борта дружно уткнули лопасти весел в деревянный причал и пристань, отталкиваясь от них… В то время как сам я невольно перекрестился — при этом подумав о том, что как-то очень быстро усваиваю местные религиозные традиции, ненавязчиво проникающие буквально в подкорку подсознания.
Или же во мне просто просыпается «память предков»? Кто знает, кто знает…
Оба струга отплыли от причала один за другим; наши кормчие немного поколдовали с рулевыми веслами так, чтобы развернуть суда носом по течению. После чего мы со скоростью реки, несущей свои воды в Азовское море, двинулись к причалившим метров за двести от нас генуэзским галерам.
Воины безмолвствуют — в том числе и выкупленные нами невольники, хотя глаза последних бешено сверкают! Ну конечно — ведь им дали шанс поквитаться с активными участниками местной работорговли и, по сути, бенефициарами разбойничьих татарских набегов…
На реке довольно темно, и крупные силуэты галер на расстоянии едва различимы — и это очень хорошо: значит, наши струги сейчас не видит и корабельная стража. Сегодня, помимо ярко светящих звезд, небосвод украшает и растущая луна — но ее регулярно закрывают набегающие, рваные облака, терзаемые ветром… Да и потом, весьма маловероятно, что имеющаяся на галерах стража следит за Доном. Нападений морских или речных разбойников именно в Азаке ранее не случалось, и на галерах дежурит от силы по десятку воинов (это мы выяснили наверняка). Задача последних состоит в том, чтобы не пустить на корабли всякое ворье, желающее поживиться всем, что плохо лежит…
Причем из этого десятка бодрствует от силы трое дозорных, меняющихся с товарищами по часам.
А как было бы хорошо, если бы гребцами на фусте также являлись рабы! Но, увы, нет — несмотря на то, что Генуя активно использует рабов в качестве гребцов на галерах, и в Азаке с рабами вообще проблем нет, экипажи обеих фусте укомплектованы свободными моряками. Все просто: судно небольшое, так что тридцать-сорок арбалетчиков и артиллеристов, а также офицеров, размещенных на борту, совершенно недостаточно, чтобы защитить себя от вражеских нападений в Азовском море. Потому-то человек шестьдесят гребцов на фусте служат также и морской пехотой…
Небосвод на востоке уже начал понемногу сереть по самой линии горизонта — а значит, повольники уже выводят свои ушкуи с Елизаветинской косы. Если не подведут, поспеют как раз к моменту, когда мы захватим обе галеры.
Ладно, чего загадывать — черные в ночи силуэты обоих судов уже явственно виднеются впереди, всего в полусотне метров от нам. И как же много теперь зависит от искусства кормчих — ведь они должны подвести оба струга к галерам и успеть развернуть их против речения реки так, чтобы те причалили вдоль бортов фусте! И ведь именно в этот миг нам придется грести — стараясь работать веслами без всплесков, чтобы не насторожить дозорных… Ладно, будь что будет — сейчас уже поздно что-то переигрывать.
Спустя пару минут (а может и меньше, охватившее меня напряжение скрадывает ощущение времени) Степан Никитич начал плавно заворачивать струг рулевым веслом. И одновременно с тем по уговору с кормчим я негромко приказал:
— Весла в воду — да поглубже, без всплеска.
Чтобы весло вошло в воду без особого шума, нужно развернуть лопасть вертикально — с чем поднаторевшие ходить по Дону дружинники справились идеально.
— И-и-и ррраз…
Тяжело сделать гребок совсем без шума — в момент, когда отводишь весло назад, оно все одно поднимется из воды. Потому воины сделали один очень сильный гребок — в расчете, чтобы инерции движения струга хватило добраться до самой галеры!
Меня аж повело назад, до того мощно рванули к берегу…
Но, увы, нет — наш рывок хоть и получился отменным, но до фусте мы все же не дотянули. А сзади уже раздался встревоженный голос кормчего:
— Еще раз!
— И два!
Мы едва успели сделать второй гребок прежде, чем течение Дона протащило бы струг мимо галеры… А после гребцам правого борта пришлось судорожно убирать весла, чтобы не сломать их об фусте! Но между тем, на галере уже послышались чьи-то шаги — а мгновением спустя за борт свесился один из стражей:
— Chi alto porta… Allarme!!!
— Крюки!!!
Все, внезапно напасть не получилось. И как хоть казаки семнадцатого века умудрялись скрытно подойти к турецким галерам в море⁈
В воздух тотчас взвились абордажные крючья (по случаю прикупленные на базаре) — а за бортом фусте послышался шумный топот ног сразу нескольких человек и настороженные крики; мгновением спустя ночную тьму прорезал звон сигнально колокола, на который тотчас отозвались со второй галеры! И практически сразу, следом, громко бахнул набатный колокол со стены генуэзской Таны…
Приехали.
— Сулицы готовьте, щиты! Они сейчас из самострелов бить будут!
Закусив губы, я кляну себя за то, что не разрешил дружинникам облачиться в брони — ну помимо стеганных поддоспешников, что мы итак на ночь одеваем. Боялся, что звяканье металла может кого насторожить! Но между тем, про щиты я приказал очень вовремя: за борт фусте свесился десяток арбалетчиков разом — и в тот же миг раздался дружный хлопок тетив!
— А-а-а!!!
Дико закричал раненый в голову невольник, свалившись вниз, на щиты соратников… Не желая рисковать дружинниками, первой волной абордажа я послал именно выкупленных нами воинов — большинство которых, кстати, угнали с Литовской Руси, владений Черниговского княжества.
Парой секунд спустя, вниз безмолвно рухнул еще один ратник — и двое с отчаянными криками боли… Отложив бесполезные теперь арбалеты (генуэзцы смогли поразить лишь троих воев, остальные болты пришлись на щиты дружинников), стража схватилась за абордажные топоры…
— Бей сулицами!!!
Одновременно с приказом, сорвавшимся с губ, я сам отвожу павезу в сторону, скрутив корпус вправо — после чего резко переношу вес тела на левую ногу, со всей возможной яростью и силой метнув дротик! А следом за борт фусте устремилось еще два десятка сулиц — вгрызшихся в настил палубы, павезы генуэзцев, успевших подставить защиту… И человеческую плоть: наконец-то и на галере раздались крики боли! Одновременно с тем послышался и рев бросившихся на врага абордажников, сумевших все же перебраться на вражеское судно — правда, их уцелело всего двое из первой волны…
— Вперед, братцы, вперед!
В порыве боевого азарта я сам рванул к одной из веревок, увязанной к крюку и свисающей с борта галеры. Закинув павезу за спину, я схватился за нее — и принялся спешно карабкаться наверх, не к месту подумав, что для полноты образа не хватает зажатого в зубах тесака…
Между тем, схватка на борту галеры была сколь яростной, столь и короткой — ведь на каждого освобожденного невольника пришлось как минимум трое стражей! Но все же северяне подарили нам время, чтобы дружинные (и я в том числе!) успели перебраться через планширь…
— Бей!
Я едва успеваю рвануть чекан из-за пояса, одновременно с тем сильно пригнувшись, буквально нырнув под размашистый удар налетевшего стража! Вражеская секира вспорола воздух над самой макушкой, заставив двигаться еще резвее… И пружинисто распрямившись, я на развороте корпуса с силой вгоняю боек чекана в спину генуэца! Узкое лезвие кавалерийского топорика ожидаемо прорубило звенья вражеской кольчуги, бросив вскричавшего фрязя на фальшборт…
Рванув топор на себя, разворачиваюсь, бешено озираясь в поисках новых врагов — но вторая абордажная волна, состоящая из отборных дружинников, зачистила галеру. Лишь один уцелевший страж рванул к сходням, спасая свою жизнь… Но именно в этот миг луна показалась в разрыве облаков, и я ясно разглядел генуэзцы по отблеску кольчуги! Действуя на инстинктах и рефлексах Федора , легонько так завожу правую руку за спину — и тотчас рывком распрямляю ее, разжав пальцы на рукояти в последний миг… И чекан, сделав в воздухе оборотов пять, врезается в спину ворога, бросив его тело на сходни!
А затем, при свете показавшейся луны я также смог разглядеть и открытые ворота генуэзской Таны, ведущей к пристани, и толпу моряков с галер, уже рванувших к своим кораблям…
— Да твою же ж… Дружинники, все на корабли! И в брони облачайтесь, и наши хватайте — да быстрее, как можно быстрее!
Ох, какая каша заваривается…
На второй фусте все еще звенят клинки и гремят яростные крики повольников. Струг Михаила шел следом за нами — и после ударившего набата времени на зачистку корабля у моего ближника осталось совсем немного… Надеюсь, хотя бы сам он цел — как и прочие приданные ему дружинники!
— Самострелы соберите и зарядите их скорее! Сейчас уже потребуются…
Я рванул к сходням, рассчитывая сбросить сбитый из досок мостик в воду — но замер, разглядев на планшире правого борта, ближе к носу, одну из малых вертлюжных пушек… Точнее бомбарду, если использовать терминологию четырнадцатого века — а рядом с ней, у самого фальшборта, и громоздкую, объемную корзину! Забыв про трап, я рванул к пушечке, за считанные секунды пролетев по палубе десятка полтора метров — после чего принялся лихорадочно рыться в корзине…
Вначале под руки попались небольшие каменные ядра. Затем отдельный деревянный футляр — а в нем мешочки с сыпучим порошком, и там же пороховой рог. Отдельно у корзины стоят прибойник и фитильный пальник, с торчащей снизу иглой-протравником… Так, ну с ядрами понятно, в мешочках, скорее всего, мерные заряды пороха («картузы»), рассчитанные на определенную дальность стрельбы каменного ядра. Знать бы еще какую… Протравником сквозь запальное отверстие протыкается пороховой мешок, из рога внутрь его насыпается порох, чтобы после запалить и выстрели… Это все понятно — но где же картечь? Неужто ее нет⁈
— Зараза… Думай, Федя, думай!!!
В ствол бомбарды прибойником (аналогом шомпола, только для пушки) можно забить сколько нужно камней — или гвоздей там, или… Да только где их сейчас взять⁈ Не подумал, не догадался заранее приготовить, дурак!
Но что можно использовать вместо⁈ Может, наконечники арбалетных болтов? Только ведь их надо очень много наломать, а это время, время…
Болты! Сами болты! Просто воткнуть в жерло пушки столько, сколько влезет, протолкнуть прибойником к картузу… В конце концов, в фальконеты ведь заряжали «корабельные руки» — специальные копья с примотанными к ним канатами или цепями. Такой вот «рукой» вначале проламывался борт вражеского судна, а затем его канатом притягивали к кораблю, инициировавшему абордаж… Значит, можно попробовать!
— Болты от самострелов мне, быстро! И кто-нибудь, разведите огонь!!!
Основная масса дружинников замедлилась, выполняя мой приказ — и все еще облачаясь в броню на струге. Но бездоспешные ратники, успевшие подняться на борт, уже перезаряжают арбалеты, грамотно укрывшись за довольно высоким фальшбортом, и сходни догадались сбросить без меня… Впрочем, это если и задержит генуэский экипаж, то ненадолго — скорее уж не даст сходу заскочить на корабль.
Один из дружинников рванулся ко мне, срезав два колчана с болтами с поясов павших стражей — в то время как сам я уже успел забить в ствол пушки картуз, прорезать его протравником, и щедро насыпать пороха из рога на запальное отверстие, надеясь, что как можно больше «огненного зелья» проникнет внутрь… В запыхавшемся ратнике, с разбега рухнувшего на доски палубы подле меня — ведь с берега уже полетели первые болты, свистящие над головой! — я узнал крепко сбитого десятника Ефима:
— Спасибо братец… Вои, прячьтесь за бортами, враг стреляет!
Я коротко поблагодарил десятского голову, одновременно с тем опустошив колчан — и упредив об опасности густо полезших на галеру дружинников… Навскидку в колчане оказалось четырнадцать болтов (пересчитывать некогда) — при этом два болта в узкое жерло мелкокалиберной бомбарды не вместились. Остальные же я принялся спешно забивать прибойником в ствол орудия, при этом развернув «фальконет» на вертлюге поперек фальшборта, и закрывшись им от стрел… Как чуял! Очередной вражеский болт звонко звякнул, врезавшись в железный ствол орудия!
— Нужно запалить!
Я подал пальник Ефиму, уже доставшему неизменное огниво — однако, увидев фитильный шнур, десятник напряженно ответил:
— Искрой его не запалить, нормальный огонь нужен!
— Огонь говоришь?
Я колебался всего секунду — в экстремальной ситуации мозг заработал куда лучше обычного, и счастливая догадка тотчас осенила мой разум. Схватив пороховницу (полый рог) я высыпал горсть его содержимого прямо на палубу — и, приложив фитиль пальника к пороху, требовательно приказал:
— Пали!
Раздался один удар кремня о кресало, второй… И тут-то высеченная огнивом искра попала на порох, разом его воспламенив! Яркая вспышка (мы с Ефимом рефлекторно дернулись назад) больно ослепила глаза, в нос ударил запах горелого — но главное, на пальнике зашипел фитиль!
— Подержи-ка!
Я передал пальник десятнику, а сам принялся разворачивать пушку в сторону приближающихся генуэзцев… Пожалуй, самое важное в профессии артиллериста — это правильно навести пушку, чтобы попасть по цели; особенно это важно для средневекового артиллериста! А уж когда нет времени рассчитывать углы, и ты впервые стреляешь из настоящей бомбарды…
Но до фрязей, бегущих к причалу дружной толпой, осталось немногим более тридцати шагов. Бегут они прямо на нас, под прямой (фронтальный) выстрел «фальконета» — и я направил ствол пушки так, чтобы над верхней плоскостью ее виднелись лишь головы генуэзских морпехов… После чего схватил пальник — и заранее зажмурив глаза, прижал тлеющий фитиль к запальному отверстию.
— А-А-А-А-А-А!!!
Заорали все! Мы с Ефимом — потому как выстрел оглушил нас обоих, очень больно ударив по барабанным перепонкам… От неожиданности заорали испуганные дружинник, ослепленные яркой вспышкой — и для верности попадавшие на палубу… Заорали генуэзцы, в сторону которых с огромной скоростью вылетела дюжина болтов, подсвечивая в темноте горящим опереньем, словно трассерами! И все эти трассеры устремились в самую гущу вражеских моряков — совершенно точно не ожидавших, что неизвестный враг сумеет воспользоваться их бомбардой…
И я не удивлюсь, что при выстреле из пушки болты получили такое ускорение, что накоротке способны прошить и щиты, и человеческие тела насквозь, буквально не замечая брони!
— Не пугайтесь, братцы, это я из тюфяка по фрязинам пальнул! Давайте к нам, на нос, нужно уже по ворогу из самострелов бить!
Я первым пришел в себя после выстрела — и тотчас принялся отдавать приказы уверенным голосом, как ни в чем не бывало. Ну, пушка, ну, пальнула — ярко, словно молния, и вблизи также громко, как удар грома… Однако про поход Боброк-Волынского на Булгар, где русичи впервые столкнулись с огнестрельным оружием и взяли тюфяки-тюфенги в качестве трофеев, мои дружинники слышали. Так что два плюс два сложилось в их головах довольно быстро — и ратники с самострелами и сулицами поспешили на нос галеры… Держа перед собой щиты — потому как обстрел генуэзских арбалетчиков не стихает, а только усиливается!
Но в тоже время морпехи фрязей остановили атаку и спешно попятились назад. Я не сразу понял, почему — ведь логичнее всего было добежать до галеры, пока я перезаряжаю пушку! Но потом осознал, что моряки из команды вообще-то в курсе, что орудий вдоль бортов целых три. И хотя удобнее всего использовать бомбарду, что находится ближе к носу, все же и из второго «фальконета» при желании можно зацепить тех, кто приблизится к причалу… Кроме того, судя по наличию лишь каменных ядер в «выстрелах», противник незнаком с действием картечи — и уж подавно не встречал в ее роли арбалетные болты!
В только начинающемся сражении наступила короткая пауза, коей я и воспользовался, спешно заряжая бомбарду во второй раз… Подоспевшие дружинники сосредоточились на носу, прижавшись к палубе. Ведь густо и часто бьют залпы десятков генуэзских арбалетчиков, организованно разряжающих самострелы друг за другом!
А бросив случайный взгляд в сторону крепости, я увидел, что из открытых ворот Таны нестройной толпой выбегают и ополченцы, и стрелки гарнизона, решившись поддержать своих в бою за фусте… Или же их послали на помощь экипажам владельцы судов, местные нобили — это не столь и важно.
Я уже закусил губу, представив, как несколько сотен фрязей волнами перехлестывают через борта галеры… Галеры, что мы не сможем даже увести от причала! Представил, как генуэзцы одного за другим срубают моих дружинников в яростной рукопашной…
Но именно в этот миг с дальнего конца пристани вдруг раздался бешеный рев ушкуйников:
— САРЫНЬ НА КИЧКУ! БЕЙ!!!

Глава 22

Появление повольников в одночасье изменило баланс сил — несмотря на то, что к берегу пока пристало лишь несколько ушкуев, в то время как большая часть флота моих пиратов только подходит к пристани Азака. Но солнце в июле встает быстро, и ночная тьма стремительно уступает позиции предрассветным сумеркам — так что количестве наших кораблей, следующих по стрежню Дона, генуэзцы сумели разглядеть вполне четко…
Тем не менее, успевшие покинуть замок стрелки хладнокровно разрядили арбалеты в стороны бегущих по пристани ушкуйников. В то время как морская пехота с кораблей принялась спешно отступать под прикрытием своих арбалетчиков…
— Бейте по фрязям с самострелами! И не пугайтесь, сейчас второй раз жахну в них из тюфяка!
Дружно защелкали тетивы трофейных арбалетов на галере, отправляя болты во врага; я же, изготовив бомбарду к выстрелу, попытался прицелиться по генуэзским «стрельцам», замершим не менее, чем в ста шагах от причала… В итоге по наитию задрал ствол «фальконета» так, чтобы фигурки фрязей, кажущихся такими далекими и неясно очерченными в сумерках, оказались под нижней плоскостью ствола пушки — и требовательно приказал:
— Всем зажмурить глаза, открыть рты, заткнуть уши!
После чего, подождав для верности пару секунд, прижал тлеющий фитиль к горстке пороха на запальном отверстии пушки…
В этот раз грянуло вроде не столь оглушительно — быть может, мне помог открытый рот? Или же барабанные перепонки, приняв первый звуковой удар (от которого уши заложило так, словно в них вату забили!), стали менее восприимчивы? Наверное, все вместе… А вот по арбалетчикам генуэзцев я не попал — все же слишком сильно задрал ствол бомбарды, и выстрел ожидаемо получился настильным. Однако мерцающее красным и служащее мне своеобразным трассером, подпаленное оперенье болтов позволило проследить весь их полет — и я с удовлетворением отметил, что «картечь» не пропала даром, смертельным градом хлестнув по спинам и головам бегущих в Тану ополченцев!
— Сейчас и вас накроем, голубчики… Ефим, давай еще болтов!
И вновь я увлеченно перезаряжаю пушку — картуз в ствол, забить прибойником, поданные десятником болты также в ствол, и также утрамбовываю их прибойником к картузу… Протыкаю картуз протравником сквозь запальное отверстие — и сверху насыпаю на него порох из рога-пороховницы. После чего, взяв в руки пальник, вновь предупреждаю дружинников:
— Всем снова зажмурить глаза, открыть рты, заткнуть уши!
И, наконец, прижимаю шипящий фитиль к стволу орудия…
Поймав себя на мысли, что мне определенно нравится артиллерийское дело!
В этот раз светящиеся «трассеры» болтов ударили точно в спину попятившимся арбалетчикам, беглой рысью устремившимся к воротам Таны… А следом, стараясь успеть догнать врага — и уже на его плечах ворваться в замок — фрязей преследуют ушкуйники, почуявшие кровь! Но в тоже время на стенах генуэзской крепости уже забегали стрелки, едва различимые сквозь зубцы машикулей. И три-четыре залпа они точно успеют сделать прежде, чем повольники достигнут ворот… Причем далеко не факт, что они сумеют пробиться внутрь за бегущими командами фусте!
— Назад! Повольники — назад! Стрельцы фрязей вас побьют!!!
— САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!
Блин, вообще бесполезно — повольники увидели шанс захватить крепость, а с ней и все богатства генуэзской Таны… А ведь ночью я отправил струг с большей частью казаков из Гребни назад — предупредить атаманов, что план меняется, и что замки атаковать нет нужды!
Бесполезно…
— Где мой рог⁈
Я раздражен — и у этого раздражения есть причина: арбалетчики уже ударили первым залпом по ушкуйникам, и со стороны повольников донеслись крики раненых. Но волжские (теперь уже донские!) пираты продолжают атаку, даже не пытаясь построить стену щитов! Потому как тогда они уже точно не смогут догнать фрязей… При этом у меня самого возникло такое странное чувство… Будто я сломал плотину — а вода хлынула не в заранее заготовленный канал, а во все стороны. Что с нее взять — стихия же…
Вот и атака повольников выходит совершенно стихийной.
— Княже, твой панцирь — и вот рог.
— Наконец-то!
В пылу схватки Алексей не смог последовать за мной — а я сам оставил сигнальный рог с броней, опасаясь, что во время абордажа тот будет мешаться. Да я вообще не подумал, что он может пригодится мне в ближайшее время — ведь атака на Азак по изначальному плану должна была начаться в условиях максимальной тишины… И рог вместе с броней потребовался бы значительно позже, уже во время боя у рабских загонов!
Но, как известно, все планы существуют до первого выстрела противника…
— Андрей, поднимай стяг!
Я вдохнул полной грудью и с силой выдохнул в прижатый к губам рог — и его глубокий, протяжный рев поплыл над причалами и пристанью, обращая на себя внимание высаживающихся с ушкуев повольников. В свою очередь Андрей принялся активно качать стяг из стороны в сторону — а я, вновь набрав воздуха в грудь, второй затрубил в рог, а потом и в третий…
Подав условный сигнал «отступаем»!
Но одновременно с тем по ушкуйникам с крепостной стены Таны ударил очередной залп болтов…
— Все, вниз спускаемся! Ефим — на корабле остается только твой десяток: вырубайте тюфяки с вертлюгами из борта, или просто выньте их, если поймете как! Проверьте корзины, и все судно — мешки с огненным зельем и весь инструмент, что к тюфякам прилагается, все забираем с собой!
Ефим понятливо кивнул — а вот Алексей преградил мне путь, удерживая панцирь на вытянутых руках:
— Княже, броню одень!
Я застопорился всего на мгновение, после чего согласно мотнул головой:
— Помоги!
Вместе с моим верным ближником и телохранителем мы справились в считанные секунды. Затянув все ремни на «дощатой броне», я благодарно кивнул Алексею — после чего поспешил вслед за дружинниками, просто спрыгивающими с фусте на причал! А ведь в броне это не так-то просто — но и сходней больше нет, скинули в воду… Вроде и перепрыгнуть нужно всего полметра, и высота от настила причала всего метр самое большое — но когда я с силой оттолкнулся от палубы, отправившись в свободный полет в броне (!), сердце на мгновение перехватило…
Приземлился тоже не очень — при ударе почувствовал не слишком сильную, но все же боль в левом колене. Да и не удержался на ногах, рухнул на бок… Но поднявшись и сделав пару шагов, понял, что ноги нормально идут — и даже бежать мне в принципе, ничего не мешает.
— Вперед, братцы, вперед! Пока ушкуйники все толпой в Тану не бросились!
Чтобы упредить повольников, я вновь прижал рог к губам, трижды протрубив уже на ходу. Однако даже вполне различимые, хорошо слышимые команды привлекают внимание лишь незначительной части воев, высаживающихся с ушкуев и казачьих стругов! Основная же масса пиратского десанта, не отвлекаясь ни на какие призывы, дурной толпой прет в сторону по-прежнему открытых ворот Таны… Более того, повольники уже завязали бой с бегущими генуэзцами — словно стая озверевших волков вцепилась в бока и загривок сохатого! И если фрязи не смогут захлопнуть створки ворот, оставив часть отчаянно прорывающихся в крепость моряков снаружи (тем самым обрекая их на неизбежную смерть), то наши пираты вполне смогут прорваться в генуэзскую Тану…
Хорошо ли это? Определенно нет! Я пришел сюда освободить людей, а не разорять итальянскую колонию, мне воины нужны у загонов, а не в крепости!
— Ко мне! Все ко мне!!!
Лишь незначительная часть повольников и казаков двинулась на звук рога, к моему стягу. И первыми к моей дружине присоединились поредевшие повольники со струга Михаила — хорошо хоть, елецкий богатырь сам цел и невредим, судя по внешнему виду! Да и дружинные его следуют в полном составе…
— Миша, ты отрядил воев скинуть в реку глиняные шары с огненным зельем⁈
— Да княже! Казаки и уцелевшие невольники остались!
Михаилу приходится кричать, чтобы я его услышал; про «уцелевших» невольников узнать особенно печально — но ведь так и уговаривались, что получившие свободу первыми пойдут в бой…
— К ладье черкесов идем! Сбор у ладьи черкесов!
Дахэжан и ее нукеры могли бы попасть под раздачу в самом начале высадки ушкуйников. И именно потому, когда наши струги уже снялись с прикола и двинулись на абордаж, группа из двух казаков и двух самых надежных повольников под началом Ивана, одного из дружинников, двинулась к галере адэге. Там, находясь на некотором удалении от судна касогов, они и остались дежурить на случай, если кто из ушкуйников нападет на экипаж Дахэжан — или наоборот, если кто из горцев вдруг возгорится помешать высадке повольников…
Слава Богу — до поры не случилось ни того, ни другого. А когда довольно многочисленная группа ушкуйников приблизилась к галере (чей экипаж, облачившись в броню, уже готов к бою — или, что вернее, к прорыву в море), наперерез повольникам как раз и двинулся мой дозор. Впрочем, мне самому до корабля черкешенки осталось всего десятка полтора шагов — и старший повольников издали закричал:
— Ну что князь, не по-твоему выходит⁈
По голосу я признал Федора Косого, одного из наиболее вменяемых атаманов ушкуйников — и проигнорировав его вопрос, также издали крикнул:
— Дмитрий Шуй где?
— Высаживается со своими воями, он последним шел. Вперед же вырвался Иван Ус — вот он остальных ратников за собой и утянул…
Я негромко ругнулся, мысленно пожелав самоуверенному атаману сдохнуть от одного из арбалетных болтов — под залпы которых он подвел не только своих людей, но и всех, кто последовал за ним! После чего ответил Федору:
— Перехватим Димитрия, и двинем к торгу. Там не только невольничьи загоны, но и караван-сарай с богатыми купчинами, и склады с их товарами…
— Да слышал я все, знаю — казаки уже все сказывали.
Мне страстно захотелось буквально в голос заорать: «а если сказывали, то какого же хрена вы всей толпой поперли в Тану⁈», но сдержался — потому как вопрос явно не по адресу.
— Отправь гонца, пусть перехватит дружины Димитрия — а то его повольники также сдуру в крепость полезут, под болты фряжских самострелов!
— Уже княже, уже отправил…
А Федор начинает мне нравится все больше и больше!
Поравнявшись с черкесской галерой и разглядев среди сгрудившихся на носу нукеров невысокую женскую фигурку, я без лишних предисловий обратился к Дахэжан:
— Княжна, пришло время все рассказать! Напавшее на Азак войско я привел за собой; мы освободим наших полоняников — всех русичей. Но также мы освободим и ваших сородичей, чекресов… Чтобы увести из Азака русских невольников, нам потребуются все малые суда, все лодки и струги, что стоят сейчас у пристаней — но вам останутся обе галеры фрязей. На них уплывет достаточно воинов, чтобы справится с нукерами Абата… Остальные черкесы смогут уйти в селения адыгэ, что протянулись восточным берегом Сурожского моря от Азака до самой Таны — если на то будет Божья воля, они уцелеют. Большего я все одно не могу дать… Итак, если вы согласны, оставьте с собой пятерых нукеров; еще пять моих воинов также останутся подле вас…
На мгновение я прервался, посмотрев на Андрея, замершего чуть позади меня со стягом — и поколебавшись всего секунду (в конце концов, в условиях городского боя мало кто сможет увидеть знамя!), добавил:
— Также с вами останется мой знаменосец — пока он с вами, ушкуйники вас не тронут. Но прочие ваши нукеры должны последовать со мной! Они помогут освободить черкесов и бросить их в бой… Итак, княжна, решайтесь: поможете ли освободить сородичей, или же прямо сейчас уходите в море, возвращаясь домой?
Дахэжан ответила мне, гордо вскинув голову:
— Мой дом захвачен убийцей моего отца, моим кровником! И я вернусь в него с лишь с войском!
После чего она обратилась к одному из нукеров — и быстро с ним переговорив, вскоре обратилась ко мне:
— Бэрич поведет моих людей и будет слушаться вас во всем. Он не знает вашего языка, но разумеет татарский — при нужде ваш толмач переведет ему ваш приказ.
— Отлично! Повольники, казаки и адыгэ — все за мной!!!
…От пристани в Азак под моим началом двинулся смешанный отряд не менее, чем в пять сотен воинов. Помимо ратников Дмитрия Шуя и большей части казаков, к нам присоединились также воины независимых и разумных атаманов, решивших, что предложенная мной добыча будет богаче той, что захватит в генуэзской Тане Иван Ус… К чести последнего стоит сказать, что лихой атаман все же сумел прорваться в итальянский замок, и бой теперь идет уже за стенами — и собственно на стенах фактории. В тоже время свое слово не сказали венецианцы — последние, несмотря на внутренние распри, вполне еще могут привести подкрепление сородичам.
Но на момент нашего выступления в сторону торга венецианцы на помощь генуэзцам так и не пришли…
Еще полсотни казаков (им больше веры!) я выделил Михаилу вынести серебро с монетного двора — в хаосе городского боя в Тане, генуэзцам сейчас явно не до него! Ну хоть какой-то плюс от погрома, учиненного Усом…
Спеша выполнить основную задачу, я не повел свой смешанный отряд по городским улицам — к слову, довольно широким и прямым, с вымощенными камнем и кирпичными отходами мостовыми, да ливневыми стоками по бокам! Но следуя по улицам, я рисковал бы недосчитаться большей части повольников, бросившихся грабить горожан, простых ремесленников, неспособных дать сдачи… К тому же, даже очень широкую (метров так восемь!) улицу достаточно легко перегородить полусотней воинов и задержать нас на куда больший срок, чем мне этого хотелось бы…
Именно поэтому я двинул свою рать в обход «промки» Азака, делая совсем небольшой крюк к торгу. На базаре, кстати, при свете только что поднявшегося над горизонтом солнца уже наблюдается какое-то весьма оживленное, нездоровое движение… Кроме того, от верхнего татарского града нам навстречу бодро рысит сотня ордынских всадников!
— Казачьи стрельцы — вперед! Повольники — щиты сцепить над головами, следуем шагом!
Ну, вот и дождались… Переполошившись из-за начавшегося на пристани боя, а также набата генуэзцев, татарские нукеры из числа местных «стражей правопорядка» успели вовремя изготовиться к бою — и сесть на лошадей. Когда же они заметили мою дружину на подходе, то двинулись наперерез, считая себя неуязвимыми для врага, раз он пеший, а они на лошадях. Сермяжная правда в этом действительно есть — пеший конного не нагонит. Но то пеший — а не стрела, пущенная составным казачьим луком!
…Однако же перестрелка началась не в нашу пользу. Перейдя метров за семьдесят от нас на неспешный шаг, татары неожиданно изменили своей излюбленной тиктике обстреливать врага накоротке. Нет, ордынцы успели дать два вполне себе дружных залпа прежде, чем двинувшиеся вперед стрельцы развернулись разреженным, неровным строем! Так что десятка четыре воев из числа казаков, всех поголовно вооруженных луками, а также решившихся им помочь стрельцов-повольников (и ведь на них пришлись основные потери!), я недосчитался, еще не вступив в бой…
А все потому, что под моим началом собралась разномастная толпа из нескольких отрядов воинов — не спаянная, не сработавшаяся, плохо управляемая. Это именно что толпа — а не войско! И все же рванувшие вперед стрельцы кое-как построились разреженным строем, в несколько сильно «гуляющих» шеренг. В то время как повольники, худо-бедно знакомые со стеной щитов (сколько веков со свеями воевали!), сцепили их над головами.
— Бей!!!
Две сотни стрел в один миг сорвались с тетив моих лучников, устремившись в сторону татар — и опередив залп ордынцев на пару мгновений… Но казаки стреляют, накинув на левую руку легкие шиты-калканы, плетенные из лозы. В ближнем бою вещь откровенная слабая, но зато легкая, и стрелу держит — а потому для лучников вещь весьма удобная. Присев, как только с неба посыпались татарские срезни, казачки вражий залп переждали относительно благополучно, прикрывшись калканами.
Чего не скажешь о повольниках, уже потянувшихся назад, за более массивные и прочные, круглые щиты соратников…
У поганых также есть калканы — но их лошади вообще ничем не прикрыты! Так что со стороны врага тотчас раздалось истошное ржание раненых коней — и плотность вражеской стрельбы тотчас упала… Обе стороны успели послать еще пару залпов друг в друга — но плотность татарского обстрела резко упала. Наконец, не выдержав, степняки принялись спешно откатываться назад — в то время как наши стрельцы «проводили» их еще парой дружных залпов, отгоняя поредевших ворогов прочь…
— Вперед, братцы, вперед! Не замираем, идем к торгу! Казаки — прикрываете левое крыло ушкуйников от татар!

Глава 23

Казаки сумели отогнать татар, потерявших не меньше трети нукеров и по итогам перестрелки свернувших с пути нашего «хирда». Но теперь я смог уже явственно разглядеть, что происходит на торге, и что за движение мы увидели издалека. Собственно, ничего ровным счетом хорошего для нас я не увидел…
Как видно, набат на пристани поднял не только сотню джагуна Азат-бека, но и купеческую охрану, и стражей рабских загонов. Первые поспешили к караван-сараю, ставшим первой точкой сбора, вторые принялись скапливаться прямо на торгу, перекрыв нам путь к невольникам… И при приближении моего отряда, обе толпы нукеров двинулись нам навстречу.
Толпы. Именно толпы. Думаю, в основе своей охрана купцов состоит из бывалых людей — но проблема их командира та же, что и у меня: нет слаженности, сплоченности, отработанного взаимодействия воинов. Это не дружина, это всего лишь несколько отдельных воинских отрядов, впервые пытающихся действовать сообща! И, собственно, далеко не факт, что у них вообще есть общий командира — ну, а если есть, то управляемость его людей на поле боя минимальна…
Про охрану рабских загонов так и вообще молчу. Это не полноценные воины — это надзиратели, привычные наказывать безоружных рабов, чьи стихийные, неорганизованные бунты неизбежно подавляются при большей численности местной стражи. Повторюсь, это не полноценные воины, и проблемой они бы не стали…
Если бы двинувшийся навстречу враг не обладал бы двукратным превосходством! Но это так, навскидку…
— Стена щитов! Не спешим! Сулицы приготовить — но без команды не бить!
Я шагаю во втором ряду своих ратников, компактной группой следующей чуть впереди повольников. Елецкие дружинники заученно изобразили римскую «черепаху», подняв над головами павезы и рондаши так, чтобы не было прорех (или осталось по минимуму), одновременно сцепив их по фронту. Повольники, также изучившие оборонительную формацию, уже без особого труда повторили за нами; весьма вовремя! Со стороны купеческой охраны в воздух взмыл густой рой стрел — парой секунд спустя с грозным жужжанием обрушившихся на щиты…
Мою павезу дернуло дважды — но не очень сильно; простые наконечники вражеских стрел едва-едва вылезли из досок защиты. Ясно, что бьют не бронебойными или долотовидными — нет, это простые стрелы с наконечниками ромбической или треугольной формы… Набрав воздуха в грудь, я заорал так, чтобы ратники могли меня услышать:
— Казаки, назад! С пешцами сами разберемся!
Как видно, докричаться до «вольных воинов», уже потянувшихся навстречу ворогу с расчетом вступить в перестрелку с купеческой охраной (явно превосходящей моих стрелков числом!), я не смог — и потому ругнувшись сквозь зубы, я обратился к дружинникам:
— Ну братцы, кричим всем вместе, со мной! Казаки!
— КАЗАКИ!!!
— Назад!
— НАЗАД!!!
— С пешцами поганых сами разберемся!
— С ПЕШЦАМИ ПОГАНЫХ РАЗБЕРЕМСЯ!!!
Вот в этот раз «вольные воины» мой приказ же услышали…
Тяжело — а главное, долго приходится идти вперед неспешным шагом (ведь ратники еще и в ногу не попадают!), стараясь держать щиты так, чтобы не сломать монолит «черепахи». К тому же нет да нет, но вражеские стрелы пролетают в прорехи в «стене», находя себе цель за щитами… Одна такая больно ударила меня в грудь — ну а что, у павезы форма нестандартная, трапециевидная, с сужением книзу! Наглухо сложить ее с щитами соратников не выходит… Впрочем, вражеский снаряд лишь бесполезной палкой отскочил от моего панциря, не причинив никакого вреда. И немного устыдившись своего раздражения на ближника, я с чувством поблагодарил следующего впереди Алексея:
— Спасибо, что заставил облачиться в броню, друг мой.
— Ну а как еще, княже, в бой-то без панциря?
— И то верно…
Как бы медленно мы не шли и сколь долгим не показалось мне сближение с противником, в конце концов мы подобрались метров на тридцать. И практически одновременно с тем враг ринулся вперед, яростно закричав:
— АЛЛА-А-А-А!!!
— Сулицами бей!!!
Тридцать метров — оптимальная дистанция для броска дротиков; хотя я уверен, что многие из повольников и дружинников могут метнуть их и дальше. Но теперь, когда купеческая стража и охрана загонов ринулась на нас разномастной толпой, без всякого строя, а лучники поганых прекратили обстрел, настал просто идеальный момент для броска!
Поскольку сам я нахожусь во втором ряду и не могу отвести руку назад как следует, то вынужден метать свой дротик по ромейски. С учетом минимума расстояния до следующего позади дружинника, сулицу я держу острием вверх, практически под прямым углом к земле! И не сходя с места, бросаю ее практически отвесно вверх лишь за счет резкого переноса веса тела на левую ногу и скручивания корпуса, да рывка руки… Дротик взмывает в воздух на большую высоту, чем сулицы ратников первого ряда — и наоборот, полетев к земле, пролетает меньшее расстояние; зато набирает большую мощь при ударе! И хотя дротик я метнул метров на двадцать пять, не больше, он свою цель наверняка нашел — потому как за время его полета татары успели пробежать метров пять.
А то и все десять…
— Бей!!!
Второй массовый заряд сулиц встречает врага буквально в упор! Выкашивая первые ряды нукеров, прикрытых лишь стеганными халатами и плохенькими плетеными щитами, не способными остановить удар набравших скорость и убойную мощь «пилумов»… Татары смешиваются, крики множества тяжелораненых их ужасают — особенно на левом крыле, где охрана загонов сильно замедлилась, сбила шаг… И в это же время за моей спиной раздался дружный рев повольников:
— САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!
После чего сотни мучительно выжидающих своего часа ушкуйников, уже почуявших замешательство надломленных потерями татар, неудержимо ринулись вперед, мгновенно сломав всякий строй…
— Стоим братцы, стоим! Повольники сами справятся!
…Ушкуйники действительно справились, налетев на татар подобно стае голодных, свирепых волков, в одночасье разогнавших свору испуганных собак! Первыми ожидаемо побежали загонщики — повольники буквально протаранили их своими щитами; от одного крепкого удара в калкан нукеры тотчас валились наземь… Что уж говорить, когда в дело пошли секиры наших пиратов! Окрасившиеся кровью топоры только и взмывают вверх — чтобы тотчас отвесно рухнуть вниз, круша кости и рассекая вражескую плоть… Охрана невольников бросилась назад, вереща от страха и надеясь спасти свои жизни — а вслед за ними я повел собственную дружину и черкесов Дахэжан, спеша к загонам…
Бой еще идет, охрана караванов еще держится. Хотя бегство «загонщиков» и тот факт, что повольники полуокружили врага, серьезно насев с правого фланга, никак не добавляет татарам морали. И первые беглецы уже потянулись прочь, в сторону степи, справедливо рассчитав, что ушкуйники не станут преследовать их в поле… Правда, Азат-бек предпринял довольно рискованную попытку ударом с тыла переломить ход боя — но его всадников уже на подходе встретили сотни казачьих стрел! «Вольные воины» мой приказ выполнили в точности, памятуя о том, что «дуванить» добычу мы будем все одно после сражения, и сейчас нет никакой нужды бросаться вперед и грабить. Все вытащим централизованно и разделим честно…
Хотя про повольников Ивана Уса теперь имеются свои соображения.
— Ломай засовы, выпускай людей! Дружинные — рисичей собираем отдельно, по пять воев на каждый загон. Собираем всех и ведем к пристаням! Бэрич, ты знаешь, что делать!
Поумеривший гордость черкес, в свое время чуть ли не бросившийся в драку во дворе чайханы, теперь лишь угрюмо кивнул, заслышав перевод Алексея. И вскоре, когда мы вскрыли ворота первого загона, а навстречу нам потянулись самые решительные невольники, черкесы дружно взвыли:
— Зэхэкъутэн тэтархэр!!!
…- Разбирайте лодки и струги! Поровну садимся в каждый, мужиков и баб поровну!
Смахнув с бровей крупные капли пота, я сипло, с облегчением выдохнул, обернулся назад — и с легким содроганием увидел уже несколько дымных столбов, что поднимаются над Азаком… Освобожденные касоги кинулись мстить горожанам за ту боль и унижения, что им пришлось вынести в одном из самых крупных центров работорговли «Газарии»… И мстят они с размахом, со свирепой яростью убивая, грабя и насилуя местных жителей, в большинстве своем невиновных в их страданиях и бедах.
Чувство, что я разрушил плотину, и неконтролируемый поток воды теперь смывает все и вся, стало еще сильнее…
Впрочем, для меня важнее всего было доставить русских невольников на пристань, доставить без потерь — и я это сделал, проведя последнюю группу освобожденных рабов сквозь хаос погрузившегося в смуту города. Однажды на нас едва не налетел увязавшийся следом отряд черкесов! А ведь с учетом того, что шел я лишь с пятью дружинниками и парой дюжин как попало вооруженных мужиков, столкновение даже с небольшим отрядом горцев сулил большие проблемы… Ведь пока мы собирали людей в группы и организованно уводили их на пристань, касоги успели подобрать трофейные клиники да копья своих же надзирателей на торгу. В то время как мужчинам-русичам досталось оружие лишь с торговых складов… Его было меньше — кроме того, поскольку свою группу я повел последней, то нашим мужикам осталась совсем уже «некондиция»…
С черкесами меня спасла та самая кодовая фраза, «бей татаров» — только на речи адыгэ. «Зэхэкъутэн тэтархэр», сломаешь язык… Но услышав нас и завидев моих дружинников, касоги отстали — и точно не потому, что испугались сечи или решили пощадить недавних товарищей по несчастью. Итак ясно видели, за кем увязались… Но все же мы их освободили — и наверняка кто-то из вырвавшихся из загонов горцев признал моих дружинников.
Но куда большую опасность для двухсотенного отряда изможденных женщин и мужчин представляли несколько десятков уцелевших татарских всадников, коих Азат-бек мог бросить на нас просто острастки ради! Именно по этой причине назад, к пристани, мы уходили уже улицами, надеясь, что татарские конные стрелки нас не заметят…
И — пронесло. Очевидно хаос, охвативший Азак, вынудил джагуна отступить в верхний город, где удобно обороняться, защищая дворец мурзы, мечеть, и прочие каменные «административные» здания, окружённые валом и прикрытые крутыми отрогами косогора… Впрочем, бек мог уйти и в степь, где его конные стрелки действительно неуязвимы — а мог и вновь попытаться вмешаться в городской бой… Я не мог знать о том наверняка — но, повторюсь, пронесло.
В свою очередь, третий «очаг» опасности представляли венецианцы. Причём последние могли двинуть как нам на перехват (маловероятно, но все же), так и на выручку генуэзцам — а то и вовсе ударить по кораблям, оставшимся практически без охраны! Ведь по изначальному плану я собирался выставить у кораблей заслоны, да только после уже не осталось людей… Пожгли бы фрязи наши ушкуи, прорубили бы лодкам дно, покуда повольники заняты «соседями»!
Правда, этот худший дня нас расклад имел бы далеко идущие последствия для самих венецианцев — ведь в этом случае неизвестные разбойники остались бы в Азаке, горя желанием отомстить итальянцам. Тем не менее, для особо решительного начальника гарнизона и этот вариант развития событий мог показаться вполне оптимальным: «мы отсидимся за крепостными стенами, зато враг уже не сумеет уйти, и будет разбит татарами».
Однако я или чего-то не понял на счёт так называемого «союза» Генуи и Венеции в Азаке. Или, что вернее, венецианцы просто не рискнули покинуть надёжную крепость, когда враг УЖЕ проник в Тану генуэзцев и устроил там бойню… Удобный (и иногда даже верный) в случае беды принцип «моя хата с краю» в средневековье актуален, как никогда!
Хотя к чести венецианцев стоит признать, что ведущие в город ворота они открыли, принимая всех итальянцев, бегущих от черкесов и ширящихся в Азаке пожаров. Ну хоть что-то…
Окинув пристань напряжённым взглядом, я с облегчением отметил, что стяг со святым Георгием Победоносцем все ещё развивается у черкесской галеры. Нет, если бы венецианцы решились бы на вылазку, десяти гребцов наверняка хватило бы, чтобы перевести судно на противоположный берег Дона… Но все же сейчас я испытал сильное облегчение!
И попутно обратил внимание на ушкуйников Уса и примкнувших к нему атаманов, вовсю тянущих из Таны всякий хабар — очевидно, бой внутри генуэзской цитадели уже закончился…
— Алексей, проследи, чтобы всем хватило места!
Ближник серьёзно кивнул, после чего повёл освобожденных невольников к пока ещё свободным судам. Полсотни лодок вместимостью человек пять-шесть, и чуть меньше рыбацких стругов — в них можно посадить человек по пятнадцать-двадцать. Мы же освободили чуть более тысячи русичей — значит, места на судах должно хватить всем; в крайнем случае, кого-то посадим на ушкуи повольников, понесших неизбежные потери.
Сделав не шибко хитрые расчёты в уме, я сделал в памяти зарубку — нужно подчистить до остатка все продуктовые склады, таверны и чайхану, выгрести весь запас снеди. Все одно на переход до Ельца её не хватит — но хотя бы на первое время, отойти подальше от Азака! После чего я тведо двинулся прямиком к галере Дахэжан, приняв, как кажется, одно из самых важных решений в новой для себя реальности… В конце концов, если все не по-настоящему, то почему бы и нет⁈ А если по-настоящему…
То тем более.
— Где мои люди?
Судя по тону и горящим глазам, княжна сильно волнуется. Да и есть чему: если повольники организованно выходят из Азака с грузом захваченной добычи, а мои воины также организованно вывели наших невольников, то никто из черкесов на пристани так и не появился.
Я немного помолчал, размышляя, как лучше подать правду, после чего негромко спросил:
— Вы доверяете Бэричу?
Княжна поспешно кивнула — хотя от меня не укрылась тревога, на мгновение отразившаяся в её глазах. Я же кивнул в ответ — после чего указал на ближнюю к нам галеру (с удовольствием отметив, что пушки уже вырублены из планширя):
— Отправьте на фустэ своих людей, пусть дожидаются возвращения Бэрича и черкесов, кто последует за ним. Вернувшись домой, он отомстит Абату за вашего отца и брата.
Услышав мой ответ, княжна глубоко задышала, с волнением и негодованием смотря мне прямо в глаза. Но я не отвёл своего взгляда — и тогда Дахэжан решилась:
— Месть за отца и брата я должна свершить сама! Почему вы говорите, что лишь Бэрич отправится домой⁈ Я пойду со своими людьми и…
— Нет.
Я ответил спокойно, но твёрдо — и княжна, прекрасно понимая, что сейчас она не в той позиции, чтобы реагировать излишне горячо, чуть дрогнувшим голосом переспросила:
— Нет?
Я согласно кивнул, вновь повторив:
— Нет. Вы доверяете Бэричу — хорошо, это ваше право. Но я видел, в какое бешенство пришли адыгэ, получившие свободу. Они бросились мстить — и будут мстить, пока Азак не обратится в груду пепла, а на горизонте не покажутся татары. Будет чудом, если до конца этого дня мои воины не вступят в бой с черкесами! И если Бэрич все же сумеет справится — он соберёт столько людей, сколько сможет, чтобы уйти в горы. Если нет — а скорее всего, нет, здесь все адыгэ и падут. Я же не могу рисковать вами — а потому забираю с собой!
И ведь сейчас я говорю совершенно искренне — особенно, если предположить, что все реально, и я провалился в прошлое. Ибо в этом случае я действительно спасаю девушку от верной гибели…
Какое-то непонятное чувство промелькнуло в глазах Дахэжан — скорее это была смесь чувств из природной гордости и неуступчивости горянки, потаенного страха и… Облегчения? Тем не менее, ожидаемо вскинув подбородок, княжна ответила максимально твёрдо — насколько твёрдой вообще можно быть в текущих обстоятельствах:
— Я останусь со своими людьми! У меня есть долг перед моим родом, перед отцом и братом…
Я решительно перебил девушку:
— Если последуете путем долга, то все, что вас ждёт — это бессмысленная смерть в Азаке. Ну, или же судьба бесправной невольницы в доме господина-фрязина… Но отец уж точно не желал вам этой судьбы, Дахэжан. А брату — брату вы вряд ли сможете помочь. Если он и жив, то Абат наверняка позаботился о том, чтобы его как можно скорее продали и увезли в земли фрязей. Увезли за несколько морей туда, где вы уже никак не сможете его найти и помочь…
Дахэжан не нашлась что ответить, но и с места не сдвинулась, и своим воинам ничего не приказала. Тогда я впервые за этот день открыто улыбнулся:
— Евдокия … У моего народа также есть традиция умыкать невест. Родительского благословения просить мне не у кого — так что я заберу тебя с собой. По твоей воли, или против её… Все одно заберу — и никому не отдам. Помешать твои нукеры мне все одно не смогут, только зазря сгинут.
Глаза девушки полыхнули огнем — и она тотчас что-то резко приказала телохранителям. Те встрепенулись — и я невольно положил руку на рукоять клинка, прикинув, что должны сдюжить наверняка: вместе с Андреем и мной нас семеро против пяти! Однако встревоженные черкесы не ринулись в драку — а лишь что-то переспросили у Дахэжан. Но княжна вновь требовательно повторила свое указание — и нукеры неспешно двинулись по сходням на причал, с тревогой поглядывая на нас…
— У моего народа женихи похищают невесту по предварительному уговору. Если его нет, и девушку умыкают против воли, за неё могут отомстить!
Я не стал уточнять, кто сможет отомстить за гордую черкесскую княжну, оставшуюся без дома и родни. Нет — вновь улыбнувшись, я задал именно тот вопрос, что она хотела  услышать:
— Так ты согласна пойти за меня?
В этот раз глаза черкешенки сверкнули определённо радостно:
— Да!

Глава 24

Вместо эпилога 
— Несколько пудов серебряного сырья с монетного двора, еще три пуда золотых, серебряных монет и самоцветов, взятых с купцов — а отрезов парчи и шелков теперь хватит, как видно, каждому воину, подарить своей любушке или продать! Разве обманул я вас, повольники, зовя за собой на фрязей⁈
— Нет княже, не обманул!
— Славен князь Елецкий Федор!
— Князь-ушкуйник!
— Любо, Федор Иоаннович, любо!!!
Когда приветственные крики стихли, я продолжил:
— Мы с вами разграбили лишь Тану — но в одном только Сурожском море есть еще несколько городов фрязей. Среди них Порто-Пизано, что лежит недалеко от Азака — и я знаю, как пройти Донскими рукавами и ериками, чтобы незаметно для татар и фрязей выйти в море, и взять этот град! На восточном же побережье Сурожского моря лежат также порты Бальзимаки и Таро — а на месте древней Тмутаракани фрязи построили свою Матрегу. И я уверен, что они еще не заплатили сполна за свою подлость — за то, что науськивали темника Мамая идти на Русь, за то, что дали ему денег и наемников!
— Любо!!!
Очередной взрыв приветственных криков со стороны ушкуйников — и чуть более сдержанные возгласы казаков… К коим я в первую очередь и обратился:
— Браты казаки. Знаю, что моим именем вас звали в поход на фрязей, что биться с татарами вы не думали, да вышло иначе… Однако же смотрите, какое благое дело мы свершили, скольких невольников русских освободили! Даже нескольких казаков, как оказалось, вернули из полона… А какую добычу взяли⁈ Каждый из вас теперь — богач!
Сделав короткую паузу, я продолжил:
— Что же — не бойтесь ныне, что навлекли вы гнев хана Тохтамыша! потому как прознает он лишь то, что налет совершил князь Елецкий Федор со своими славными ушкуйниками! А если и дойдет до него слух, что кто-то из казаков ему помогал, так не все же Донское казачество… И мыслю я, что хан не станет мстить казакам за фрязей — однако же, коли не желаете вы лишний раз навести беду на сородичей, идите за мной в Елец. Княжество мое весьма обширно, да людишек в нем мало, землю пахать, большую крепость строить и малые сторожи на бродах, лес рубить — не хватает мне людей. Идите за мной, станете верными моими воинами, моей младшей дружиной! И следующей же весной мы вновь пройдем Доном, как только посеем хлеб — да выйдем в море и сполна спросим с фрязей за тысячи русских душ, сгинувших в неволе!
— Гойда!!!
Теперь казаки разразились куда более радостным кличем, что стих далеко не сразу… Наконец, я обратился и к повольникам:
— Браты ушкуйники! Вы славные воины — и слава ваша заслужена: о том я узнал в бою, сражаясь плечом к плечу со славными ратниками севера! Слава повольникам, слава!
— Сла-а-а-а-ва!!!
Начало моей речи пиратам явно понравилось…
— Сейчас мы будем дуванить добычу — но прежде вот что хочу вам сказать. Поднимаясь с богатым хабаром по Дону до переволоки в Марковку, следуя Проней и Окой, вам придется заплатить часть десятины за проход землями Пронска и Рязани. А князь Дмитрий Суздальский может так и вовсе нарушить свое слово и напасть на вас в своих землях… Переход по Булгару также опасен — а ну как местные татары с воцарением хана Тохтамыша поднимут голову, и соберутся, чтобы напасть на вас, прознав об ушкуйниках от Дмитрия Константиновича⁈
— Пусть попробуют!
— Познают силушку повольников!
— Думали, что волки, а забреем, как овец, хахахах!
Что же, примерно на такой ответ пиратов я и рассчитывал…
— Наконец, главное — в следующий поход на фрязей я пойду, как только мы посеем хлеб. То есть на месяц раньше, чем в этом году, когда мы шли из Хлынова… Прознав о добыче, что мы взяли в Азаке, ударить по Порто-Пизано захочет куда большее число казаков! Ведь там нет татар, а есть одни лишь фрязи… И я уверен, что смогу собрать судовую рать для похода.
Ага, вот теперь ушкуйники слушают меня напряженно, внимательно…
— А потому я спрошу вас, славные вольные воины — стоит ли вам уходить из Ельца? Купцов Рязани, Пронска, Нижнего Новгорода, Москвы — всех упредим о богатой добыче, успеют приготовить хлебные обозы. Так что к осени устроим богатое торжище! За постой с вас я спрошу лишь десятину — и только потому, что мне нужно пополнить запасы еды для освобожденных в Азаке русичей… Да, за еду также придется заплатить самим — потому как не могу я позвать вас к себе на службу. Ибо какой я буду князь, если не прокормлю свою дружину? А я ведь вас уже не прокормлю — сами знаете, что отказался от доли в добыче, желая освободить невольников… Но ведь ушкуйники — это вольные воины, не признающие власти никого из князей! Потому и я предложу вам не службу — а равный союз, союз с князем-ушкуйником!
— Любо!
— А хитер князь…
— Останемся!
— Уйдем!
— Десятины много!
Мнения повольников разделились — но я дал нормальные условия и полагаю, что, поостыв и взвесив все на трезвую голову, ушкуйники согласятся с моим предложением.
— Кому много, тот может вернуться в Хлынов. Но помните — в новый поход на фрязей пойдем уже без вас!
— Подумаем!
— Там и разберемся!
— Давай добычу уже дуванить, утомил сказом своим!
— Любо!
— Хабар дуванить!
Я усмехнулся:
— Дуванить, так дуванить… Значит, кто взял добычу в Тане с атаманом Иваном Усом, тот дуванит взятое со фрязей! А кто со мной пошел невольников отбивать, тот дуванит серебро монетного двора, да шелка с парчей, да добычу с купцов! Верно говорю⁈
— Неверно!
— Не любо!
— Лукавишь, князь!
Большинство повольников ожидаемо возмутились моим словам, особо горячие головы даже схватились за оружие — но со стороны воинов Шуя и Косого раздались приветственные крики «Любо!». В тоже время как сам я поднял руки, призывая дать мне слово — и когда крики чуток поутихли, заговорил:
— Браты-повольники, вы считаете мои слова несправедливыми?
— Да-а-а-а!!!
— Ну, а как иначе⁈ Ведь признав мое старшинство на время похода, атаман Иван Ус увел своих повольников на штурм Таны. В то время, как я успел передать иное указание — и пытался вас остановить! Сколько воинов вы потеряли за меньший хабар, что я взял с вдвое уступающей вам ратью? Три с лишним сотни ратников!!! А сколько потерял я, освобождая невольников — и захватив более богатую добычу? Меньше сотни!
В этот раз ушкуйники угрюмо замерли, признавая мою правоту.
— А значит, и делить будем хабар так, как вы выбрали себе атаманов — кто хочет быть с Усом, тот путь берет себе добычу, что вы взяли в Тане. Кто со мной, кто в Ельце останется и пойдет в новый поход по весне, слушая меня, как походного атамана — ну, тот со мной…
— Не бывать тому!!!
Хрипло закричав, в центр круга казаков и ушкуйников, где до того стоял лишь я, выскочил Иван Ус. Как ожидаемо… Независимый атаман опасен для меня неподчинением приказам, необдуманными действиями — и своим авторитетом среди повольников. Чем это опасно, показали потери при штурме Азака… Я же только что оспорил его власть, попытался перетянуть его воев под свое начало! Но за ним уже потянулись ближники — а за моей спиной схватились за клинки елецкие дружинники… Да и казаки, и многие повольники из числа воев Шуя и Косого! Так, пора все это дело завершать, покуда не случилась большая кровь…
— Чему не бывать, Иван? Справедливому суду? Так пусть будет Божий суд! И коли твоя возьмет, всю добычу делите поровну промеж всех! А коли моя — так я забираю твою долю… Идет?
Иван, немного обескураженный тем, что именно сейчас его поддержало куда как меньшее число повольников, неожиданно успокоился, заслышав мои последние слова. После чего, недобро усмехнувшись — и одновременно с тем яростно сверкнув желтыми, словно у волка, глазами, Ус вымолвил лишь одно слово:
— Идет.
Выпад атамана, молниеносно выхватившего меч из ножен, я едва не пропустил — лишь в последний миг рефлекторно отшагнув в сторону и скрутив корпус! И только теперь сам схватился за рукоять клинка…
Дорогие читатели, ещё одно, бонусное обновление к текущему роману запланировано на апрель, с датой выхода книги на ЛитРес. 
Надеюсь, книга вам понравилась, продолжение уже в работе и называется «Князь Федор. Ушкуйник». Если напишем достаточно глав, публиковать его начнём также в апреле)) 

Эпилог

Авторский эпилог 
К созданию соавторского романа о Куликовской битве мы с Романом Валерьевичем следовали довольно долго. Впервые тема противостояния Орде была поднята нами еще в цикле «Таматарха», но два описанных сражения представляли собой вариант сильно альтернативной истории. Ведь в нем Тмутараканское княжество стало лидирующем на северном Кавказе государством! И в 1222 году в тесном союзе с аланами его войско разбило тумены Джэбэ и Субэдэя на выходе из Ширванского ущелья. В реальности же аланы проиграли сражение после предательства половцев… И также в «Таматархе» описана авторская версия решающей схватки с единым монгольским войском (отмобилизованным после «великого» курултая 1235 года). Оно, в свою очередь, представляет собой альтернативу битвы 1236 года на реке Яик (Урал) между союзом волжских булгар (а также буртасов, половцев, мордвы) и войском Батыя…
Эта была первая попытка написать нечто действительно масштабное и впечатляющее по теме противостояния русичей и татаро-монгольских завоевателей. А вот вдохновила на неё вторжение половцев 1068 года, также описанное в «Таматархе»! Героическое сопротивление воинов Посульского оборонительного рубежа и катастрофа на Альте, едва не поставившая древнюю Русь на грань гибели…
Но прошел еще год прежде, чем я всерьёз решился писать книгу о вторжении Батыя. Учитывая грандиозный масштаб и всю трагичность, и эпичность реальных событий 1237 и 1238 годов, я не был уверен, что получится… Но в итоге свет увидел цикл «Злая Русь» — что, на мой взгляд, является лучшим в моем сольном творчестве.
И Роман Валерьевич, кстати, в свое время очень высоко его оценил!
Но вот прошел еще один год… И вновь писательский зуд и личный интерес возвращают меня к противостоянию Руси и Орды — но в этот раз к великой и славной Куликовской битве! А также к трагедии разорения Москвы 1382 года и фактически, повторного завоевания Руси…
В этот раз мы вновь решились писать в дуэте — и не только потому, что «попадание» объясняется участием героя в проекте «Имперского института развития личности», как и в «Таматархе». Нет, Роман Валерьевич прекрасно знаком с эпохой и событиями, у него есть собственный цикл, посвященный противостоянию Руси и Орды в четырнадцатом веке — «Исправленная летопись». Я озвучил идею, мэтр меня поддержал… И работа закипела.
Что важно для нас обоих — «Куликовская сеча» подводит итог всем спорам и дискуссиям о решающем сражении Дмитрия Донского и Мамая, отражая нашу общую точку зрения о ходе, масштабе и значении этой битвы. Нет смысла пересказывать в эпилоге события сечи, описанной шестью (!) полноценными главами — как и приводить аргументы, уже приведенные в пользу нашей точки зрения в седьмой главе. Стоит лишь снова добавить, что приуменьшение значения этой битвы приводит к тому, что некоторые индивидуумы заявляют о местечковом феодальном конфликте за ресурсы. Вторые всерьез говорят о том, что Донской действовал по указке Тохтамыша — и как его верный подданный разобрался с мятежным темником… Ну а третьи проецируют свою точку зрения на русичей четырнадцатого века, заявляя, что раз простые пахари и ремесленники не являются профессиональными воинами, то и на Куликовом поле их быть не могло.
Ведь им там просто не за что было сражаться и некого защищать — «добрый» Мамай не тронул бы столь ценный людской ресурс, он лишь с князем хотел разобраться! Ну, очень напоминает суждения индивидуумов, утверждающих, что покори Россию Наполеон — у нас была бы пресвященная европейская страна. А победи фашисты в Великой Отечественной — так мы и вовсе за гроши пили бы отборное баварское, и был бы порядок… То есть оrdnung!
Я даже не говорю о том, как стараются унизить или оболгать успех и личный подвиг Дмитрия Донского на Куликовом поле, как недооценивают благословение на битву Сергия Радонежского и присутствие в войске иноков Пересвета и Осляби.
Так или иначе, но мы надеемся, что этой книгой закрыли все вопросы о Куликовской сече.
Она была — и русичи в ней победили, отстояв свою независимость от хана Ак-Орды Муххамеда Булака (сраженного в сече) и его «кукловода» Мамая. Собственно говоря, на Куликовом поле сгинуло, почитай, практически все войско Белой Орды. Остатков сил, что Мамай надеялся повести на Русь изгоном с Крыма, ни в коем случае не хватило бы на завоевание и полноценный реванш. Нет, беклярбек надеялся лишь совершить грабительский налет, хоть как-то возместив «репутационные потери».
Он не успел… Но подал идею Тохтамышу, теперь уже с легкостью объединившему под своей рукой Белую и Синюю Орды в единую, Золотую.
И вот тут-то начинается самое трагичное… Дмитрий Донской сумел возвысить Москву, сделав ее абсолютным лидером северо-восточной Руси — а на его зов в 1380-м явились даже литовские князья, старшие сыновья Ольгерда! В свою очередь, благословение «игумена земли Русской» Сергия Радонежского сплотило некогда враждующих русичей духовно, собрало их под знаменем единой веры! И важной миссии защиты православия от поругания погаными, защиты своих близких — и всей Русской земли…
Пожалуй, даже великий Владимирский князь Юрий Всеволодович не сумел бы собрать большей рати под Коломной, чем та рать, что привел на Куликово поле Дмитрий Донской! Но Тохтамыш и это учел…
Хитрый, умный хан, не лишенный тактического гения — он учел все возможные факторы. Он понимал, что идти на Русь с юга, с донских степей пусть даже и изгоном, не имеет смысла — дозорные московские сторожи, базирующиеся в Ельце, успеют отправить весточку в Москву. И пусть его не встретила бы вся Русь, как на Куликах — но отмобилизованная московская рать перекрыла бы броды на Оке не хуже, чем на Воже в 1378 году.
И тогда Тохтамыш решил нанести удар с земель Волжского Булгара, улуса Золотой Орды, граничащего с Русью на востоке (восходе)…
О, это был гениальный ход! Русские купцы, миссионеры и прочие «гости», в том числе ведущие разведку (первыми, кто упредил о походе Мамая, были именно купцы) ни о чем не догадывались до самого конца… Хан не собирал в Казани сильного войска со всей Орды, он пригласил лишь часть своих мурз и темников под предлогом общих охот и празднеств — и сами татары не догадывались, что идут на войну! А после все решилось в один миг — русичей поголовно полонили или перебили, а торговые суда конфисковали, чтобы организовать татарскую переправу.
Стремительный рывок мобильного, конного татарского войска, не обремененного обозом — и вот ордынцы уже в землях Нижнего Новгорода! И тесть Донского, Дмитрий Суздальский, спешит заявить о своих верноподданнических чувствах… Его рать уже не придет на помощь Москве.
Поворот на юг (полудень) — и вот уже Рязанская земля! Три года назад разоренная Мамаем, мстившим за разгром на Воже… Олег Рязанский вынужден указать броды через Оку в обмен на лживые обещания не разорять его владений. И вот Тохтамыш уже перешел через важнейший оборонительный рубеж, что Донской так и не успел занять… Рати вассала Рязани, князя Даниила Пронского, также не успеют на помощь великому князю.
И здесь начинается самое страшное. Дмитрий уходит на север, собирать войско. Также, как его дальний (и непрямой) предок Юрий Всеволодович ушел на Сить, рассчитывая, что Владимир сумеет продержаться до того, как великий князь нанесет деблокирующий удар… Но в отличие от Батыя, Тохтамыш не имел осадного обоза с китайскими осадными инженерами и запасом горючих смесей! Да и целиком каменный Московский кремль образца 1382 года был куда как сильнее укреплений стольного Владимира образца 1238-го…
Более того, москвичи имели на вооружение те самые пороки (метательные машины) и тюфяки (трофейные пушки-тюфенги, вывезенные из Булгара) — а московские ополченцы могли позволить себе такое мощное и довольное технологичное оружие, как арбалет! Вспомним об убийстве татарского царевича, сраженного из мощного «самострела» неким «суконником Адамом»…
В общем, Донскому было на что рассчитывать, в то время как Тохтамыш с осадой Москвы влез в настоящую авантюру — в его распоряжении были лишь деревянные лестницы и примитивные тараны. И татарский штурм был ожидаемо отбит… Но тут пошли в ход природная хитрость и коварство хана, москвичи купились на лживые обещания ордынцев (плохо знали историю о разорении Колодяжина и Калке!), открыли ворота… И случилась трагедия, обнулившая все плоды Куликовской победы.
А ведь могли же продержаться, ещё как могли! Дмитрий Иоаннович и брат его, Владимир Андреевич, уже собрали немалые рати — «Храбрый» успел даже разбить крупный татарский отряд! И Тохтамыш бежал из-под Москвы, побоявшись дать Донскому и Храброму генеральное сражение!
Мало похоже на успешное завоевание, верно? Но… Потери Куликовской битвы, истребление раненых подлым налетом литовцев Ягайло — и, наконец, само разорение Москвы! Все вместе эти факторы лишили великого князя доброй половины его дружин, крупного ремесленного центра, способного вооружить многочисленную рать, резервов ополчения… Не дав Дмитрию Донскому и малого шанса продолжить борьбу с Тохтамышем.
Ведь мы помним, что хан привел на Русь не отмобилизованное степное ополчение со всей Орды и отборную тяжелую конницу, что татары еще могли выставить в поле в четырнадцатом веке. Нет, он ударил ограниченным контингентом, налетел изгоном, сделав ставку именно на скорость движения и внезапность налёта…
А вот после мог ударить уже всей мощью Синей Орды, чья рать дважды разгромила войска Тамерлана при Урус-хане! Хотя в то же время сам Урус-хан так и не смог отнять Белую Орду у Мамая, покуда тот оставался в силе…
Итак, это наша история. Где-то эпичная, где-то возвышенная, где-то, увы, трагичная. Но, безусловно, катастрофы московского разорения можно было бы избежать — достаточно лишь успеть упредить князя Дмитрия об опасности! И конечно, наш герой постарается это сделать…
Вот только влияние попаданца не всегда позитивно меняет реальность. И готовясь к воплощению известных ему исторических сценариев, своими действиями он невольно создает новые, совершенно непредсказуемые и абсолютно незнакомые!
А вот как это будет — читайте в продолжение, романе «Князь Федор. Ушкуйник» 😉
Цикл «Таматарха» — https://author.today/work/series/9274
Вторжение половцев описано во второй книге цикла, «В кольце врагов» — https://author.today/work/85713
Цикл «Злая Русь» — https://author.today/work/series/18882
Рецензия Романа Валерьевича на первый роман серии — https://author.today/review/304736

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.
У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Князь Федор. Куликовская сеча